Шрифт

Удивительный есть у нас на Руси праздник — Святая Троица. Рассвет лета. И его же расцвет. Погода на Троицу всегда стоит преотличная! Ароматы вокруг такие, каких и парижские парфю­меры не изобретут — запах свежей берёзовой листвы мешается с ромашкой, мятой и прочим пьянящим разнотравьем. Веточки берёзы в этот день должны быть непременно развешаны в каждом доме.

ПОМИНКИ

В канун этого праздника, приходящегося на 50-й день после Пасхи, принято поминать усопших род­ственников. И вот как раз в такую субботу судьба привела меня на деревенское кладбище, что близ села Ржаное Залегощенского района Орловской области.

Машин на подъезде к нему столько, что в тени места найти не удаётся, приходится парковаться на солнцепёке. А когда я вижу россыпь цветных юбок, ярких платьев с кружевными воротниками и отутюженных белых сорочек, мне, признаться, становится неловко за свои повседневные бриджи с маечкой. Наверное, я смотрюсь белой вороной, однако совсем не ощущаю себя таковой. Все так тепло и радушно принимают меня в свой круг, как будто я и родилась, и выросла вместе с ними.

Из сумок извлекаются лотки с продуктами. Творог с рынка, домашние, ручками слепленные, котлеты, цветная капуста в кляре — выращен­ная, между прочим, тоже на своём огороде и сохранённая в погребе с прошлого лета… В этот день свидания с умершими близкими не только надевают всё лучшее и нарядное, но и стол на­крывают праздничный. Так тут принято. Мёртвые собирают живых, которые приезжают в этот день отовсюду — из ближних деревень и недалёкого Орла, а также со всех российских городов и весей, по которым раскидала их жизнь. У многих это едва ли не единственная в году возможность повидаться, поговорить, повспоминать...

Холмики вокруг ухоженные, трава на них вы­полота, цветочки посажены, оградки покрашены. Всё сделано заранее, в день поминовения никто не работает, не берёт грех на душу.

ДЕРЕВНЯ

После кладбища едем в деревню — увы, уже бывшую. Пробираемся по бездорожью, по заро­слям травы, которая выше машины и даже выше человека. Немного даже страшно. Но вот наконец опушка, на которой — дом за деревянным частоко­лом. Если бы окна не были заколочены досками, его можно было принять за жилой. После рассказов о заброшенной деревне ожидала увидеть почти пе­пелище, а тут — трава вокруг окошена (мужчины накануне постарались, специально приезжали), во дворе цветут пионы, в саду завязались яблоки и сливы — урожай обещает быть щедрым! В самой хате — как было при хозяевах. Печка вполне целая, можно затопить и отогреться, кровати застелены, даже телевизор остался. Семья собирается здесь каждый год на Троицу, но кто-то приезжает и в другое время — на зайца поохотиться, земляники лесной набрать…

В послевоенные годы в этом доме жили Тихон Иванович и Дарья Устиновна Борисовы и семеро их детей: четыре дочери и три сына. Настоящая «семья». Дети вырастали, вылетали из гнезда, но каждый год приезжали в отпуск — по очереди, что­бы не оставлять надолго родителей одних. Никому не приходило в голову, что можно поехать на отдых к морю, или отправить своих уже детей в пионер­ский лагерь, на все летние каникулы — только к бабушке с дедушкой.

Да и что могло сравниться с деревенской воль­ницей, где и молока парного — пей сколько хочешь, и ягод полевых вдоволь, и братьев-сестёр столько, что кроватей на всех не хватало, сооружали при­стройки к дому, делали в них деревянные настилы, там и спали по несколько человек. Словом, не соскучишься!

Дед Тихон Иванович был председателем кол­хоза, потом заведовал фермой. И внуки слушались его беспрекословно, хоть к ним строгим он никогда не был. Но сказал — сделали.

«Вот вы хвалитесь, что в городах своих богато живёте, — ворчала бабушка Дарья Ивановна на своих взрослых детей. — А привозите к нам таких заморышей, что стыдно людям показать, увозите же — кровь с молоком!»

— На качелях мы мало качались, больше сено ворошили, но всё равно жили весело! — вспомина­ет сейчас Елена Борисова, одна из этих внучек, ка­ждое лето проводивших в деревне. На ней женился мой младший брат, и душа моя теперь совершенно за него спокойна.

Деревня Шишково была большая, 30 домов, в каждом по несколько детей и солидное хозяйство. Жили зажиточно, не бедствовали. Корова и птица разная — это уж непременно у каждого, а у кого ещё и козы с овцами водились.

— Как же так вышло, что такую деревню разру­шили? — удивляюсь я.

— Не сказать, чтобы её разрушили. Просто вымерла деревня наша, — отвечает Галина, младшая из четырёх сестер. — Когда Хрущёв объ­явил паспортизацию, вся молодежь, в том числе и я, «записалась» в город. Уехали учиться, потом на работу устроились. Родители стареют, а у нас всех квартиры в городе уже…

— Настоящее разрушение началось при Горба­чёве, в начале 90-х, — поправляет сестру Владимир, которому в вопросах, касающихся истории, никто тут не возражает. — Сначала ферму закрыли, и потом прилетела горлица. А если эта маленькая птичка перекочевала из леса в деревню — жди большой беды. Стали люди умирать один за другим. Многие беспричинно. Не успевали из домов гробы выносить. Дарья Устиновна умерла в 98-м в своём деревенском доме, а Тихон Иванович уже в городе у дочки, месяца не дожив до 90 лет.

СОСЕД

В небе загрохотало, но стол всё-таки решили накрыть на улице, под деревьями. На скатерти-са­мобранке появились новые разносолы и домашние деликатесы: фаршированный кальмар, ароматный яблочный пирог с корицей… На всех — одна бу­тылка красного вина. И я подумала, что наши сто­личные представления о том, что в глубинке пьют по-чёрному, страшно далеки от истины. Как сами мы по-прежнему страшно далеки от народа.

Снова помянули ушедших. Вспомнили детство, проведённое в этом доме. Бабушку с дедушкой. Спели любимую застольную: «…К тебе моё сердце по-прежнему просится, а я всё не еду — дела и дела». Голоса ясные такие, чистые, прозрачные, как вода, которую зачерпнули из колодца неподалёку.

Подняли рюмку за Путина: «Раньше не очень его жаловали, а теперь как прозрели. Здоровья бы ему только хватило и сил». Посочувствовали пре­зиденту — «такую ношу несёт!» Как-то естественно и искренне говорили, ведь никакого начальства рядом не было и в протокол сказанного никто не заносил.

Потом пошли навестить соседа. И тут я букваль­но остолбенела. Оказалось, что в этой заброшенной деревне живёт человек! Последний из могикан.

Александр Николаевич Ерохин решил остаться, когда все отсюда уехали. Родственники тоже купи­ли ему жильё на станции, но он не захотел бросать родительский дом и хозяйство. На Троицу к нему из города приехали сестра, племянница и внучка.

— Представляете, у деда Саши даже кредитки нет! — рассказывает мне маленькая Лера.

— Как же он живёт-то без кредитки?

— Плохо живёт, — вздыхает девочка.

Но мне гораздо сложнее представить, как можно прожить без электричества, которое давно в деревне обрезали.

— У него погреб есть, где можно продукты хра­нить, — объясняет мне Лерина мама. — А телевизор ему радио заменяет, оно ведь на батарейках. Гово­рит, надо просто привыкнуть, раньше как-то обхо­дились без телевизора. Скучать некогда: козы, куры, пчёлы, огород— за всем уход нужен. Дров нарубить, траву покосить, консервов овощных заготовить… Было два поросёнка, одного зарезали, продали. Мои родители приезжают к дяде Саше через выходной. Вот зимой, конечно, тяжело, потому что проезда нет. В Ржаное, где вы сегодня были на кладбище, ходит в магазин, у него там двоюродные живут. Летом на велосипеде туда ездит, но и мы раньше за пять километров в магазин ходили. Раньше, конечно, было попроще, три раза в неделю молоко собирали и хлеб развозили по деревням. Потом всё хуже становилось. Дети садились на велосипед — и за консервами, за хлебом в магазин… Дядя сам выбрал для себя такую жизнь, не от безысходности, просто он чувствует себя тут хозяином».

ДРЕВО

Все семеро старших Борисовых, слава Богу, живы и здоровы. Мужчины пошли по строительному делу. Сейчас все уже на пенсии, но бывших строи­телей, как известно, не бывает. Старший, Алексей Тихонович, не захотел жить в квартире и своими руками построил себе большой современный дом. Постепенно, обстоятельно и не торопясь, да и средств лишних никогда не водилось, чтобы сразу всё сделать. Так что предприятие это растянулось больше чем на 10 лет, зато теперь буквально в каждом уголке, в каждой половице чувствуется крепкая рука хозяина.

У всех братьев и сестёр — по двое детей. Как сговорились! Уже и внуки многих радуют. Собира­ются на праздники, вместе отмечают дни рожде­ния, гуляют свадьбы, выручают, если к кому в дом постучится беда. Мне кажется, что знаменитый мушкетёрский девиз «Один за всех, все за одно­го!» — как раз об этом.

Дочка самой старшей сегодня в семье — Раи­сы — однажды придумала нарисовать генеалогиче­ское древо. Трудилась долго и аккуратно, собирала фотографии, красиво всё оформляла… Два года на­зад, опять же на Троицу, в родной деревне подарила всем альбом, в который остаётся только вписывать каждого нового члена семьи Борисовых. И теперь уж точно никто не забудет про чей-нибудь день рождения!

Инициатором всех семейных мероприятий выступает младшая Галина, организатор по призва­нию, настоящая «батарейка энерджайзер». Вот и на этот раз предложила на другой день после поездки в деревню отправиться в Спасское-Лутовиново, в родовую усадьбу Тургенева. Так что по домам все разошлись только переночевать, а утром снова уже были вместе.

Бродили по вековым липовым аллеям, сме­ялись, слушали экскурсию, по дороге к пруду со­бирали землянику. Долго стояли у дуба, который помнит ещё великого литератора и о котором тот написал: «Когда вы будете в Спасском, поклонитесь от меня дому, саду, моему молодому дубу, родине поклонитесь, которую я уже вероятно никогда не увижу». Получив блестящее европейское образо­вание, прожив всю жизнь за границей, он всегда душой тянулся сюда, на Орловщину, а когда приез­жал, открывал школу для крестьянских детей, бо­гадельню для престарелых крестьян… Есть на этой земле, в этих людях какая-то притягательная сила, нравственный стержень, на который нанизывается вся последующая жизнь — если отсюда уезжаешь.

…Вот все вокруг твердят: нет уже былой Рос­сии, умирает, мол, она. Да вот же она — прямо перед глазами, стоит только присмотреться! Не в кабине­тах пишется история. Семья, род, родина — никуда не исчезли, всё живёт и дышит.

Ирина Мамичева