Дела государственные 20.01.2016

Российским атомщикам нет равных

Шрифт

Нынешний передний край противостояния между Россией и Западом вновь проходит через Федеральный ядерный центр России. Именно судьба ядерного оружия определяет будущие отношения между нами и Западом, и в первую очередь между Россией и США...

Так уже было в недалёком прошлом — во времена «холодной войны». Неужели она возвращается? Без малого полвека работаю я над книгой «Атомная бомба». Это история создания ядерного оружия в нашей стране.

Мне посчастливилось встречаться со многими учёными, конструкторами и специалистами в ядерных центрах. Бывал и в легендарном Арзамасе–16. Недавно довелось приехать туда вновь, чтобы встретиться с Радием Ивановичем Илькаевым — одним из тех, кого по праву мы называем «творцами атомного века». Я попросил о встрече в доме-музее Юлия Борисовича Харитона. Радий Иванович тотчас согласился.

За этим столом мы отмечали юбилей академика Харитона. Собрались ближайшие соратники и друзья. Я попросил рассказать о «школе Харитона». И вы сказали фразу, которая мне запомнилась: «Школа Харитона — это надёжность».

Р.И.: Я люблю повторять несколько мыслей Юлия Борисовича. Первая: «Мы должны знать в десять раз больше, чем нам нужно сейчас». Второе его высказывание: «Думая о хорошем и строя планы о хорошем, надо всегда помнить о том, чтобы мы ничего плохого не натворили».  

Эти две мысли я всегда помню. Наш институт создавался замечательными учёными. Культ знания, культ исследования, огромное уважение к учёному, к специалисту любого ранга — Юлий Борисович привил всем сотрудникам Ядерного центра. Эти качества «школы Харитона» сохранились, и, мне кажется, благодаря этому у нас хорошо идут исследования как фундаментальные, так и прикладные. Институт все задачи, поставленные руководством страны, выполнял и выполняет. Когда возникает что-то новое, очень серьёзное, в первую очередь обращаются к нам.

Что касается надёжности, то для Юлия Борисовича это было высшим приоритетом. Его нельзя было уговорить подписать отчёт, если в нём была некая двусмысленность. Если от него требовали документы «сегодня» даже на самом высоком уровне, он не торопился, с изъянами, даже мелкими, документы не подписывал. Решений не принимал, если у него не было полной ясности.  

Ох, как это нужно нынешним руководителям!

Р.И.: Он отдавал распоряжения тогда, когда был уверен в их надёжности и верности. Для атомной отрасли, для создания ядерного оружия это было необычайно важно. Надёжность и безопасность — основа технологий, которые у нас есть.

Разве аварийных ситуаций не было?

Р.И.: Были, конечно. Например, в 97-м случилась аварийная ситуация на критсборке. Пришлось принимать жёсткие меры, так как руководитель работ нарушил правила. Но тогда было сложное время с плохим финансированием, очень нервной обстановкой, что и способствовало трагедии. Меры были приняты жёсткие, и традиции Харитона, о которых мы говорим, стали соблюдаться неукоснительно.

У обывателя существует представление, мол, сделали бомбу, сделали заряд, и этого вполне достаточно. Зачем постоянно «возиться»?

Р.И.: Даже специалисты, которые напрямую не занимаются ядерным оружием, могут задавать такие вопросы. Вернёмся к тем временам, когда между двумя сверхдержавами было противостояние. Практически все рода Вооруженных сил были оснащены ядерным оружием. Это десятки типов зарядов и десятки типов боеприпасов. Когда шло соревнование по весам, габаритам, живучести, мощности, каждая сторона старалась не отстать, а по возможности и быть впереди

Мы их догоняли?

Р.И.: Могу твёрдо сказать, что в том соревновании СССР не проигрывал. Да, по существу мы боеприпасы делали «в ответ», то есть не были инициаторами гонки вооружений. Мы «отвечали» и «отвечали» достойно, ни в чём не уступали США… Что касается самого оружия, то нужно, чтобы оно имело длительный срок службы, не ломалось и, если нужно, преодолевало противоракетную оборону, в том числе и с ядерным оснащением. То есть, постоянно приходится решать сложный круг вопросов. К примеру, нужно знать, как «изделия» ведут себя в гамма - и нейтронных полях. Для этого в специальных установках их необходимо облучать, исследовать, проверять, как они потом работают, какие они приобрели свойства… Это огромная научно-исследовательская и инженерно-техническая работа, которая иногда продолжается десятилетиями.

Удивительно!

Р.И.: Это наукоёмкая и сложная отрасль, которая требует особого подхода и особых знаний, дисциплины и самодисциплины. Поэтому в нашу отрасль приглашаются преданные делу квалифицированные специалисты.

Судьба многих отраслей, в том числе и ракетной, зависела как раз от вас. Я имею в виду создание ракетно-ядерного оружия. Главных конструкторов — Королёва, Янгеля, Челомея…

Р.И.: Совершенствование боевого оснащения всегда было ключевой задачей. Во время «холодной войны» каждый политик считал, сколько у него зарядов, боеприпасов, какого они качества. И, конечно, наш институт был на острие научно-технических достижений. Иначе создавать и поддерживать уровень ядерного оружия невозможно. Как только возникали новые идеи, математические программы, физические идеи, они тут же «запускались» в дело.

Меня поражал дар предвидения Харитона и его соратников. После открытия лазера он сразу сказал, что этим надо заниматься. И у нас была построена лазерная установка, и она долгие годы была самой мощной в Европе. До сих пор работает. И только после запрета ядерных испытаний учёные поняли, что лазерная физика имеет непосредственное отношение к термоядерному оружию, потому что изучение физики горячей и плотной плазмы лучше всего делать на лазерных установках. Температуры там меньше, существенно больше объёмы, но для получения физических моделей они незаменимы. Отцы-основатели умели предвидеть будущее, и это не может не удивлять. У них была потрясающая интуиция.  

Вы добились строительства лазерной установки?

Р.И.: За это мы боролись 15 лет. Столько времени убеждали чиновников и руководство страны в её необходимости. За это время американцы — а мы начали говорить о её создании одновременно! — построили установку, французы построят её через два года, а у нас она появится только после 20-го года. К сожалению, образовался своеобразный провал. Да, появилась небольшая установка «Луч». На ней мы проверили все научно-технические идеи, необходимые для строительства крупной установки, и на ней тоже можно проводить эксперименты. «Искра-5» тоже работает, но нам этого не хватает.  

Вы говорите о «странных вещах»: вам приходится доказывать, что такие-то установки нужны. Но я помню времена, когда руководители Средмаша и правительства просили вас ускорить работы по новым установкам и даже строго спрашивали, если сроки не выполнялись… Ведь так было?

Р.И.: Да, это было так! До «самых верхов» внимательно следили за экспериментами, за результатами. И если что-то не получалось, вызывали… Нет, не ругали, а деликатно интересовались, почему не получается… Я был ещё молодым специалистом, по моему проекту шла работа. Результат оказался не очень ожидаемым, и меня тут же вызвали сначала в министерство, потом в ЦК КПСС. Везде спрашивали: «Как же так, вы представитель школы Харитона…» Я объяснял, что мы решились на очень смелый шаг... Мне поверили. Следующий эксперимент был удачным. Традиции, которые были в Средмаше, надо сохранять. И прежде всего, это бережное отношение к людям.

А ещё?

Р.И.: Уважительное отношение к учёным. Это в Средмаше было всегда. И нынешним чиновникам надо этому учиться у предшественников. На научно-технических советах всегда бывали руководители ведомства и Минобороны. Следили за дискуссиями. Если что-то было непонятно, спрашивали. Сейчас количество таких наблюдателей сократилось во много раз. Многим чиновникам точка зрения учёных не нужна, и мнением научно-технического сообщества они пренебрегают.

Ефим Павлович Славский с гордостью говорил, что у него в Средмаше «малая Академия наук», академиков и член-корреспондентов около сорока…

Р.И.: Атомная отрасль всегда была лидером. Её учёные сделали самый быстрый шаг от фундаментальных исследований до практических результатов. Это случилось потому, что были привлечены замечательные кадры учёных, инженеров, технологов. Юлий Борисович Харитон уважительно беседовал с каждым молодым учёным и инженером. И тот, конечно же, с энтузиазмом выполнял его поручение.  

Вы упомянули о том, что следили за работами американцев, а они за вашими. Один из каналов — разведка. Вы получали данные от спецслужб?

Р.И.: Мы приехали сюда небольшой группой в 1961-м, после окончания Ленинградского физического факультета, и тут же приступили в теоретических отделениях у Сахарова и Зельдовича к работе. Буквально в течение года нас привлекли к самым важным работам. Никакой дополнительной информации от разведки мы уже не получали. Абсолютно ничего! На ранней стадии Атомного проекта, конечно, много было важной информации, но в «соревновательный период» ничего интересного из-за океана к нам не поступало.  

Здесь были американские шпионы?

Р.И.: Здесь служба секретности была настолько серьёзная, что шпионов просто не могло быть. Проникнуть в эту элитную часть совершенно невозможно. Да и отбор был строгий. Коллектив ВНИИФ образовался очень сильный. Ничего аналогичного нет в мире и быть не может.

Наши атомные центры обошлись без своего «Клауса Фукса»?  

Р.И.: Это другая история… Особая… К нам отбор шёл по всей стране, и руководители были учёными высокого ранга. Они создали мощные школы и коллективы, которых ни в одном ядерном центре мира нет. И это не только высокий уровень науки, но и столь же высокие нравственные качества. Специалистов, которых воспитывали здесь, по глубине и широте познаний я нигде не встречал, их нет ни в одной стране.

Но всё-таки был Фукс…

Р.И.: На Западе есть выдающиеся специалисты узкого профиля, крупные учёные, с которыми работаешь с удовольствием. Когда началось международное сотрудничество, мы изучали своих партнёров. Они нас, а мы их. Вывод таков: специалистов, которые располагают огромными знаниями в очень широкой номенклатуре физических явлений, нет нигде. Только в России.  

Это ведь в прошлом? А сейчас?

Р.И.: Ситуация у нас вполне хорошая. Уровень финансирования сопоставим с уровнем финансирования советских времён. Сейчас задача, конечно, очень и очень сложная. Она напоминает первые фазы развития нашего института.

Почему?

Р.И.: Нужно надёжность, безопасность и эффективность ядерного оружия обеспечивать без полигонных испытаний — они запрещены. Ни в одной стране, ни в одной отрасли такого эксперимента не было.

«Эксперимента»?

Р.И.: А как иначе называть ситуацию, когда нельзя проверять оружие на полигоне? Однако у нас есть уверенность, что ядерные центры России с такой сложной задачей справятся. В основе ядерного и термоядерного оружия лежит физика, которая, как мы говорим, «организована на первых принципах», то есть там много фундаментальных знаний, фундаментальных технологий. По сути дела, на ядерных центрах лежит историческая миссия, и у нас есть возможность её выполнить без ядерных испытаний.

Но при выполнении нескольких условий. Первое: у нас будут специалисты высочайшего класса. Второе: у нас должны быть установки мирового класса. Третье: нужны новые знания. Когда мы выходим на полигонные испытания, то появляются определённые знания о процессах, которые идут в оружии. Если же нет испытаний, то объём знаний должен быть существенно больше, поэтому роль научных исследований возрастает.

К примеру, чтобы нам более точно рассчитать работу устройств, нужны очень сложные и точные модели физических явлений, которые должны превратиться в математические программы. А они в свою очередь должны работать на мощных вычислительных машинах. Мы должны знать свойства материалов, причём очень тонкие свойства. Обывателю на первый взгляд может показаться, что свойства не меняются. Но когда боеголовка хранится десять или двадцать лет, ситуация иная.

Мы должны знать настоящую теорию поведения материалов в разных условиях, и всё это рассчитать, предугадать. Дальше: нам нужна ещё более высокая точность газодинамических исследований, которые мы проводим на наших площадках и частично на Новой Земле.

В общем, задач сейчас сложных и важных огромное количество. Руководство страны это понимает и поддерживает наш институт. Нашу огромную страну защищать одними обычными средствами невозможно, и только оружие сдерживания, основанное на самых передовых научных исследованиях, — основа обороны страны. Это не значит, что не следует работать над сверхточным оружием или оружием направленного действия. Это надо делать. Жизнь сложна, и военные конфликты тоже могут быть разными и сложными. Кстати, мы успешно и по этим направлениям работаем… 

Владимир Губарев