Мнение 20.04.2016

Романтичные старики

Шрифт

Хорошо помню тот давний вечер, когда на нашей коммунальной кухне прозвучало незнакомое имя — Жан Габен. Время было дотелевизионное, и большая закопчённая кухня, на которой совсем недавно две газовые плиты сменили бесчисленные примусы и керосинки, служила у наших соседок, в основном вдов недавно отгремевшей войны, чем-то вроде вечернего клуба. Отличного от тогдашних агитпунктов и «красных уголков» тем, что судачили там не о последних указаниях товарища Сталина, а о моде на жатый ситец, о тбилисских лакировках и, само собою, о новых фильмах, которые выходили тогда на экраны не так уж часто.

В основном это были картины о войне, о великих деятелях прошлого, о счастливой колхозной жизни, но время от времени их оптимистическая строгость разбавлялась относительной безыдейностью иностранных фильмов, взятых, как предваряла надпись на экране, «в качестве трофея» в немецких кинохранилищах. Эти трофейные шедевры плюс ещё более редкие итальянские и французские ленты, приобретаемые с целью продемонстрировать советским людям, как тяжело живётся трудящимся на Западе, были для нашего народа единственным окном в мир, а потому и единственным источником информации о том, что в мире носят, что танцуют и каким героям поклоняются. Впрочем, поклонялись советские женщины в основном отечественным экранным красавцам — Дружникову, Кадочникову, Самойлову — поскольку заграничные ввиду их крайней нерегулярности появления на наших экранах по именам запоминались с трудом. А то и вовсе, как в трофейных картинах, по загадочным соображениям авторского права оставались анонимными. Что, конечно, сладковатой их голливудской красоте, такой как у Роберта Тейлора, неотразимого в картине «Мост Ватерлоо», ничуть не мешало.

Я, однако, заговорил о Жане Габене. Его появления на экранах «Центрального», «Ударника», «Эрмитажа» (как вы помните, это центровые московские кинотеатры) произвело на советскую публику, и в особенности на женщин, сужу по нашей кухне, неизгладимое впечатление. Такого героя, каким он предстал в фильме «У стен Малапаги», они прежде никогда не видели. Достаточно сказать, что он был некрасив. То есть некрасив по тогдашним кинематографическим и житейским меркам, и нашим, и голливудским: не смазлив, не белозубо улыбчив, не обаятельно задорен. Скорее настороженно сосредоточен на какой-то неотступной мысли своей явно непростой судьбы. Видимо, женщин той поры, о лёгких судьбах не смевших даже мечтать, именно такая невысказанная мужская доля волновала.

Ещё Жан Габен был явно не молод. И в отличие от всех кинокрасавцев той поры ничуть не молодился. Вообще создавалось впечатление, что он и лет двадцать назад был точно таким же сосредоточенным на своих неотступных мыслях, рано поседевшим мужчиной с прошлым. Удивляясь самим себе, наши женщины вдруг осознали, как властно притягивает и располагает к себе такое молчаливое, избегающее пустых фраз и громких слов прошлое.

Французы говорят, что к зрелости человек сам отвечает за свою внешность, лицо и его выражение. Пресловутый внутренний мир всё определённее и настойчивее отражается на нашей внешности. На лице былого красавца вдруг навсегда застывает маска тупой сытости, пошлой заурядности, откровенной скуки. И наоборот, физиономия, никогда прежде не привлекавшая взгляды, вдруг останавливает их живым выражением ума и отпечатком душевного благородства. Короче говоря, как человек жил в плане чувств и намерений, так он в закатную пору и смотрится: пережитые чувства, намерения и мысли оказываются убедительнее любых морщин, оспин и прочих примет неумолимого времени. Более того, они их порой возводят в категорию поистине эстетическую. В знак отличия своего рода.

Послевоенное кино тонко и точно уловило это психологическое обстоятельство. После всех ужасов и кошмаров, после окопной тоски и лагерной безнадёги, изгнаний и беженства, испытанных человечеством, былая эстетика лощёной красоты, кукольных лиц и лакированных проборов предстала не просто безвкусной, но и безнравственной. И одновременно не просто возрос в моральной цене, но как бы наполнился особым художественным смыслом облик, выражаясь традиционно, бывалых людей. Много переживших и передумавших. И уж, если говорить без лицемерной деликатности, явно не молодых. Характерно, что одним из первых эту тенденцию уловил Голливуд, даром что по обязанности склонный к созданию картинно красивых иллюзий. Там и прежде нередко снимали пожилых актёров, чаще всего в ролях второго плана. Благород­ные отцы не только семейств, но и нации, не говоря уж о большом бизнесе, должны были возникать на экране в образах солидных джентльменов, которых изображали актёры в возрасте. Теперь же настала пора поручать этим седым морщинистым артистам роли романтических героев. Во всяком случае, героев главных, помещённых в центр интриги и сюжета.

В американском житейском обиходе есть такое выражение tougth guy, в переводе на современный русский — «крутой парень», «крутой мужик». Причём «крутизна» подразумевается не столько мускульная, сколько нравственная, «парень» с боль­шим опытом приключений и передряг. Естественно, что приобретается такой опыт к весьма нешуточным годам. При условии, конечно, что и физическая форма отнюдь не утрачена.

Так вот, в голливудском кино не то чтобы явно потеснил плейбоев, но завоевал прочное положение именно такой герой, чьё обаяние угадывалось не в бравой стати, не в шевелении тщательно накаченных мышц, но в мудром прищуре чего только не повидавших глаз, в аккуратно подстриженной седине, в особом умении даже в обществе молодых и богатых держаться с особым достоинством.

Помню, что впервые актёра такого плана я увидел в экранизации великой повести Хемингуэя «Старик и море». Звали артиста Спенсер Треси, другого актёра в роли Старика я вообразить не могу. Ибо данный Старик — это целая философская категория и настоящее эстетическое понятие. Так же, как и сам Эрнест Хемингуэй, чей портрет в старости украшал некогда все московские интеллигентские квартиры.

Что же касается Спенсера Треси, то я никогда не видел его в «молодых ролях и, честно говоря, не жалею об этом. В моём восприятии он был и остаётся великим Стариком, красивее и обаятельнее которого не может быть ни один артист в наилучшем своём возрасте.

А вот современных голливудских звёзд Роберта де Ниро и Аль Пачино я помню в их классических образах, которые принесли тридцатилетним тогда исполнителям мировую славу. Однако и они в свои семьдесят с лишним достигли высшего актёрского и человеческого класса. То же самое я сказал бы и про француза Алена Делона, который из вечно смазливого спортивного мальчика к старости превратился в сильно побитого жизнью, однако не сломленного ею и потому особенно притягательного героя.

Что же у нас? То же самое. Армен Джигарханян и в молодости воплощал персонажей, которые казались старше своих лет, а уж с их течением сделался главным стариком российского кино. В том смысле, что самым мудрым, мужественным и обаятельным. Сравниться с ним мог только Георгий Жжёнов, который лучшие свои годы провёл в ГУЛАГе и, словно в награду за пережитые муки, в последние десятилетия жизни стал по-настоящему красив особой красотой ума и перенесённых страданий.

Один хороший писатель признался, что хотел бы воспитать в себе старика. В сущности, все замечательные артисты, о которых шла речь, именно этого и добились. Они не просто перешли с годами на возрастные роли, они явили собой красоту и зна­чительность старости, сформулировали образно её неизбежную драму и философию.

Эти понятия неотрывны. «Странно стариться, очень странно, — сказал поэт, — недоступно то, что желанно». Вот эту недоступность, невоплотимость желаний и возмещает философия. Высокое сознание бескорыстия и согласия с жизнью. Не закрывать глаза, прекрасно отдавать себе отчёт в том, чем это кончится, и всё-таки нести свой крест, делать своё будничное дело с ощущением, что важнее его нет ничего на свете, и с наивной верой, что именно оно- то тебя и спасёт. Другой выгоды тебе уже и не нужно.

Принято считать, что в современном мире царит культ молодости. В сущности, так оно и есть, если вглядеться в современную моду, которая даже солидных мужчин превращает чуть ли не в мальчиков, и вспомнить о том, какого юношеского тщеславия требует окружающий стиль жизни. Всё так. Но, когда видишь на экране несуетных, не торопящихся за веком, вопреки всему красивых стариков, испытываешь внезапную и вдохновенную охоту жить.

Анатолий Макаров



Читайте также: