Мнение 14.03.2016

Искусство стариться

Шрифт

«Странно стариться, очень странно» — эти строки замечательного поэта Давида Самойлова я прочёл во времена, когда старость представлялась мне понятием умозрительным и условным. Впрочем, следующая строка настораживала и предупреждала: «Недоступно то, что желанно». Тут было над чем задуматься.

Сейчас мне больше лет, чем поэту в год написания этих философических (нарочно употребляю старинное слово) стихов, и я могу лично подтвердить их справедливость. Странно понимать, что ты не можешь поспеть за уходящим троллейбусом. Странно радоваться тому, что в метро тебе уступают место. Странно сознавать, что обращать явное внимание на красивую попутчицу не то чтобы нескромно, а просто глупо и смешно. Причём смешно в каком-то особом обидном смысле, тебя как будто хотят поставить на место.

Они ведь видят себя со стороны, а ты себя только в зеркале, невольно в этот момент подбираясь и прихорашиваясь. Внутренне же мы ощущаем себя каждое мгновение. И чаще всего теми же самыми, какими ощущали себя тридцать, а то и сорок лет назад. В этом ещё одна мука подступившего «третьего возраста», тонко подмеченная кем-то из остроумцев — беда не в том, что желания всё менее доступны, а в том, что они ещё возникают. Или, если хотите, по-прежнему нас не оставляют.

Этому можно радоваться, неутолённые желания не позволяют душе костенеть, а глазу уставать или привыкать к миру. И всё же их необходимо контролировать, держать в узде, соотносить со всем тем, что хранится в твоей памяти и с тем ощущением, какое ты производишь на окружающих.

О! Это нелёгкая наука! Не все постигают её сразу. Тут важна некая внутренняя деликатность, некий такт, который даётся нам в ощущении. Или не даётся.

Время от времени я встречаю на улице одного старого знакомого. Старого, увы, во всех смыслах, ему уже за восемьдесят. Из которых я помню его лет сорок. Он был, что называется, «самостоятельный» мужчина, обеспеченный вечный холостяк, которому в его постоянном поиске приключений ничуть не мешала специфическая, почти карикатурная внешность. И то сказать, он её вполне компенсировал элегантными костюмами, которые составляли тогда основу мужского стиля. Теперь таких солидных костюмов в массе своей мужчины, за исключением депутатов, бизнесменов и их охранников, не носят. Теперь в моде необязательный, художественно молодёжный стиль, не отменяющий, впрочем, ни здравого смысла, ни хорошего вкуса, ни нормальной логики. Вот их-то мой старый знакомец утратил абсолютно. Памятуя о необходимости следовать моде, он щеголяет по летней Москве в расписных шортах, в майках, украшенных размашистыми логотипами американских футбольных клубов, пресловутыми «буйволами» или «медведями», в бейсболке, рекламирующей сигареты «Мальборо» и, само собою, в тракторообразных кроссовках на подагрических, варикозных ногах.

Мысль о том, что он представляет собой чудовищно пародийную фигуру, наверняка не приходит в голову моему знакомцу. Очевидно, он кажется себе просто модником, каким был всегда, совершенно упуская из виду, что нынешняя экстравагантная до нелепости мода совершенно не рассчитана на старых людей. А может быть, он и не осознаёт себя старым? Трудно поверить в такую наивность человека, который с трудом передвигает ноги.

Просто он не подготовился к старости, вдруг осеняет, меня, не подготовился нравственно, психологически, эстетически. В окружающем мире царит культ молодости, и это даже неплохо, однако он должен украшать человека, а не выставлять его посмешищем. «Задрав штаны, бежать за комсомолом» — от этого предостерегал ещё Сергей Есенин. Замените комсомол какими-нибудь рокерами, фанами, завсегдатаями гламурных клубов, суть от этого не изменится. Завидная участь — сохранять молодость духа и тела, но она не имеет никакого отношения к жалкому стремлению молодиться любой ценой.

Старость — это прежде всего достоинство. Достоинство не нажитого богатства, не удачно выстроенной карьеры, а честно прожитой жизни и всего того, что пришлось за неё испытать. Чего угодно можно лишиться в старости, но только не достоинства. Между тем нет для этого более прямого пути, нежели потеря элементарной возрастной ориентации. Бывает, что человек преклонных лет вдруг перестаёт узнавать родную улицу. Ситуация, о которой идёт речь, не столь прискорбна, но тоже незавидна. И встречается не так уж редко. Вот сильно неюная дама полагает, что яростный макияж и кокетливая мини-юбка вернут ей забытое внимание мужчин. Полуглухой джентльмен с масляным блеском в подслеповатых глазах в давно забытой велеречивой манере заигрывает с барышней на остановке автобуса. Другой ветеран шумных компаний за праздничным столом намерен не отстать по части выпивки от молодых гостей. Есть ещё порох в пороховницах! Сил, однако, уже не хватает, а потому былой гуляка, застольный остроумец, а может, и тамада быстро превращается в жалкого пьяненького старичка.

Как это грустно — не попадать с годами в стилистику своего возраста, полагая самоуверенно и простодушно, что молодость души вполне оправдывает и обаятельную когда-то манеру поведения. Ещё раз повторю: о молодости нашей души окружающие догадываться не обязаны. С них довольно и того, что они догадываются о наших реальных паспортных данных.

Впрочем, научиться сдерживать свои порывы и подкорректировать вкусы — это ещё полдела. Важнее другое: внутренне подготовиться к наступлению «третьего возраста». То есть научиться чувствовать не только его неудобства и ограничения, но и его неведомые ранее преимущества.

А они есть, поверьте. И состоят прежде всего в некоем, даже не знаю, как поточнее сказать, может быть, в прозрении, а может, в успокоении. Знаю лишь, что проклинаемая Мая- ковским «амортизация сердца и души» тут не причём. То есть её-то и надо бояться, а мудрому успокоению и пониманию вещей можно лишь радоваться. По крайней мере, воспринимать их с удовлетворением.

Ну не хочется вечером мчаться через весь город на какой-то престижный концерт или званый ужин! Ну не пугает больше и не кажется проклятием домашний вечер за книгой!

Ну не вызывают больше зависти, ни низкой, ни благородной, успехи соперников и друзей. Ну не томит более тщеславие, которое отравило столько крови, хотя одновременно и побуждало к суете, неотличимой от действия.

Однажды становится очевидным: многое, о чём мечталось, чего хотелось неудержимо, как в детстве, не сбудется уже никогда. Мечтаний сумасбродных и наивных (помните, как у Жванецкого: никогда не стану олимпийским чемпионом, никогда не пройду по ковровой дорожке в Каннах) не жаль, но вот с утратой того, что вполне могло сбыться, смириться труднее. Однако смиряешься, успокаивая себя соображением, что осуществления всех на свете грёз и надежд нам никто и никогда не гарантировал. И бесконечно страдать по этому поводу, изводить себя раскаяниями и рвать на себе волосы — последнее дело. В конце концов, если посмотреть объективно: жизнь подарила каждому из нас столько счастливых мгновений, предоставила столько великолепных возможностей, что жаловаться просто грех. И казнить себя за то, что счастья вовремя не заметил, а возможности упустил, не имеет смысла. Мудрость старости в спокойном смирении и в благодарности судьбе за всё, чем она тебя поманила.

Я иногда задумываюсь, в чём секрет долголетия кавказских стариков? Не в том ли, что при всём своём жизнелюбии они во время угадывают тот момент, когда жить им следует начинать по правилам, обычаям и, что особенно важно, по нравственным заповедям своего почтенного возраста. Жить, а не доживать, но в соответствии с его непреходящим достоинством, дороже которого на склоне лет у каждого из нас нет ничего.

Под занавес же своих заметок хочу вернуться к тем стихам, с которых они начинались.

Итак. «Странно стариться, очень странно. Недоступно то, что желанно». Эту тезу вы уже знаете. Но вот антитеза — если хотите, утешение: «Но зато бесплотное весомо — мысль, любовь и дальний отзвук грома…»

Постигая это, мы и учимся достойно стареть.

Анатолий Макаров