Личность 25.01.2016

Война и мир лейтенанта Транквиллицкого

Шрифт

Юрий Николаевич Транквиллицкий в прошлом году отметил 90-летие. В 17 лет он был призван в армию, направлен на военные курсы, по окончании которых попал на передовую — командиром взвода в звании гвардии младшего лейтенанта.

В последнем своём бою получил много осколочных ранений, из госпиталя вышел инвалидом 3-й группы, а через 60 лет написал пронзительную книгу воспоминаний — «Взгляд на Великую Отечественную из окопного ада».

Послевоенные десятилетия, подаренные ему судьбой, жил достойно.

Экстерном окончил школу-десятилетку, потом с красным дипломом — кинооператорский факультет ВГИКа. Но увлёкся фотожурналистикой и более трети века работал в лучшем иллюстрированном журнале страны — «Советский Союз».

Транквиллицкий — академик и вице-президент Международной Гильдии фотожурналистов, обладатель высшего её приза — «Золотого глаза России». Тридцать лет Юрий Николаевич в родном институте был доцентом кафедры кинооператорского мастерства, преподавал основы композиции, он и по сей день консультирует студентов.

Юрий Николаевич, ваша небольшая книжка достойна известных произведений о войне, она написана кровью и сердцем. Почему вы так долго к ней подступались? 

Юрий Транквиллицкий: Правда о войне — тяжёлая. Сначала я поделился воспоминаниями в многотиражке ВГИКа — ещё в 1990-м. Через пять лет «Известия» опубликовали статью «Засахаренная победа и окопная правда»». Мне претил юбилейный сироп по поводу самого трагического события в истории нашей Родины, о чём я и написал. Даже к прозе Виктора Астафьева мне было что добавить из своего опыта. В 2000 году я созрел для написания военной исповеди.

Нет смысла её пересказывать. Но давайте изложим экспозицию вашего боевого крещения.

Ю.Т.: Из военной школы я попадаю на передовую. Под моим началом — взвод разведчиков, задача которого — получение разведданных о дислокации войск противника: идёт подготовка к нашему наступлению под Витебском. Мы оказались в пекле знаменитой операции «Багратион». Окопы рыли в смрадной болотной жиже под постоянными артобстрелами и бомбёжками. Враг — в двухстах метрах. Вот тогда я и узнал, что такое танковый десант, разведка боем, рукопашный бой…

Танковый десант! Надо же было придумать такое! Взводу даётся приказ — ворваться на передовую противника. Для устрашения врага (нас около десяти стрелков) забираемся на броню танка, и он с рёвом врывается в лесную чащу. А немцы из лесного укрытия спокойно расстреливают нас из пулемёта — и с брони сыпятся мои солдатики с прострелянными потрохами. Жизнь их прерывается под колёсами нашего же танка.

Насмотреться довелось всякого! Мне дважды пришлось водить взвод в разведку боем. Впервые — в ночь на 22 июня 1944 года. Многие месяцы спустя я узнал, что именно 22 июня началась операция «Багратион». Но чего она стоила на примере хотя бы нашего «пятачка»! Ведь что такое — разведка боем? Нужно определить, где противник установил пушки и миномёты. И взвод поднимается в атаку, вылезая на бруствер по скользким ступеням окопов. С криком «Ура!» ошалело бросаемся вперёд. Во что бы то ни стало добежать до вражеских окопов, атаковать немцев! Стреляем, бросаем гранаты. Фашисты встречают нас пулемётными очередями. И всё же мы — увы, уже не все! — во вражеских окопах.

Да, мы — смертники. Всё просто: жертвой малого подразделения засекаются огневые точки противника. И тут начинается самое страшное: по выявленным вражеским позициям начинает бить наша артиллерия, и мы попадаем под обстрел своих орудий. От взвода тогда остались единицы, но мы выполнили задание.

А рукопашная? Я шесть раз сталкивался с фашистами лицом к лицу в смертельных поединках, и каждый раз удавалось выйти победителем в этих схватках.

Меня спасло… самбо. На фронте оно стало моей религией. Подростком я записался в секцию самбо. Мне повезло: наставниками были наши лучшие мастера-самбисты — Анатолий Аркадьевич Харлампиев (основатель этого чисто русского вида борьбы — самообороны без оружия) и Евгений Чумаков. Они, я считаю, спасли мне на войне жизнь. Судите сами.

Мы ведём бой за какую-то деревеньку. С крыши избушки на меня прыгает тяжеленный фашист, сбивает с ног и, навалившись всем телом, начинает душить. Теряя сознание, я успеваю оторвать от своего горла его руку и «на автомате» (вот они — уроки самбо!) провожу приём на разрыв связок локтевого сустава. Противник взвыл от боли. И вот уже я — на нём. Ломаю ему вторую руку, удар сапогом в висок, ещё удар. На войне — как на войне…

После тяжёлого ранения маме в Москву пришла похоронка. И только через пару недель уже из подмосковного госпиталя я написал ей письмо — левой рукой каракулями (правую ещё не залечил). То письмецо сохранилось в семейном архиве.

Так что свою смерть на фронте я, к счастью, не встретил. А чужих насмотрелся сполна. Образ войны остался для меня «в кадре», который память сохранила на всю жизнь. В одном из боёв встретили нас миномётным огнём. Рядом со мной бежал солдат. Вдруг слышу какой-то треск и боковым зрением вижу, как вздёрнулась его нога. Миной ему разнесло голову, как грецкий орех, и я стираю со своей щеки серую массу.

И это не кино, а эпизод фронтовой жизни. Я не люблю некоторые наши фильмы о войне. Профессиональным взглядом кинооператора вижу постановочность кадра. Выдают глаза актёра: в них нет той отчаянной обречённости, с какой мои солдаты бросались в смертельную атаку, лишь слегка подогретые наркомовскими 100 граммами.

И никто не кричал «За Родину! За Сталина!» Я, во всяком случае, слышал совсем другие слова.

Я говорю о своём восприятии войны и её воспроизведении на экране. Вот уйдёт наше поколение — и уже некому будет упрекать кинематографистов в недостоверности.

Что касается патриотизма, то у нас на фронте ходило небольшое стихотворение безымянного автора, которое, на мой взгляд, по любви к жизни и стране, по неэкранному мужеству стоит выше многих масштабных киноэпопей. В своих воспоминаниях я дал его в том варианте, который запомнил. Вот оно:

Мой товарищ в смертельной агонии.

Не зови понапрасну друзей.

Дай-ка лучше согрею ладони я

Над дымящейся кровью твоей.

Ты не плачь, не стони. Ты не маленький.

Ты не ранен — ты просто убит.

Дай на память сниму с тебя валенки.

Нам ещё наступать предстоит.

Спустя годы Евтушенко назвал эти восемь строк одним из лучших стихотворений о войне. Но тоже без имени автора.

Когда я прочитал эти обжигающие строки в вашей книге, стал искать их след в литературных источниках. И нашёл. Тот же Евтушенко в поэтической энциклопедии «Строфы века» (1999 г.) называет автора: «Иосиф (Иона) Лазаревич Деген в первые месяцы войны ушёл добровольцем на фронт, горел в танке, награждён боевыми орденами и медалями. Окончил Черновицкий медицинский институт. Работал в Киеве травматологом-ортопедом, доктор медицинских наук… Был другом Виктора Некрасова. С 1977 года живёт и работает в Израиле». Стихотворение «Валенки» (так его назвали в некоторых изданиях) высоко ценили Михаил Луконин и Александр Межиров. Эти строки есть и на страницах романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба»…

Ю.Т.: Не знал этих подробностей. Но для меня история имела продолжение. Статью «Засахаренная победа» в «Известиях» заметил писатель-фронтовик, редактор журнала «Вопросы литературы» Лазарь Лазарев. Ему предстояла поездка в Израиль на встречу с ветеранами Великой Отечественной. Там он рассказал о моей статье и прочитал то стихотворение. Вдруг поднялся один из участников встречи и сказал: «Так это мои стихи!»

Выяснилось, что Иона Деген — мой ровесник, летом 1944 года воевал в тех же местах, что и я, — под Витебском. С Лазаревым он передал мне книгу своих воспоминаний — «Война никогда не кончается» с дорогой мне надписью: «Гвардии лейтенанту Юрию Транквиллицкому от гвардии лейтенанта Ионы Дегена… Эта книга подтвердит, что на войну мы смотрели (и смотрим) из одного окопа».

Позже мы созвонились, познакомились заочно и теперь считаем себя братьями по оружию. Сейчас я очень надеюсь, что Иона Деген приедет на День Победы в Москву.

В канун годовщины Великой Победы, мы должны склонить головы перед нашими солдатами. Это они, павшие и живые, завоевали победу. Война — жестокий, нечеловеческий бред, страшное и грязное состояние общества.

И да простится мне, что в юбилейно-радостные дни я не могу вспомнить ничего праздничного, кроме самого дня Победы.

Я встретил этот праздник уже в Москве, на Красной площади 9 мая, полгода провалявшись в госпитале, пережив несколько тяжёлых операций, с глубокими шрамами по всему телу. На правой руке был вырван кусок бицепса. Это мой личный итог войны.

В вашей фамилии заложен религиозный мотив: ведь когда-то она бытовала в церковной среде.

Ю.Т.: Совершенно верно. Исследуя своё генеалогическое древо, я докопался до своего предка в пятом поколении — Адриана Петровича Михайлова и узнал, что в начале XIX века он принял религиозный сан, взяв церковную фамилию — Транквиллицкий, что в переводе с латыни означает — «спокойнейший». В ту пору целые поселения в Симбирской губернии, откуда мы родом, носили эту фамилию. Впоследствии священниками стали ещё три представителя нашего клана. У деда был свой приход.

Расскажите, пожалуйста, о своих родителях.

Ю.Т.: Интеллигенты в первом поколении. Мама — библиотекарь, отец —довольно известный архитектор. Ещё до войны он стал сподвижником знаменитого Константина Мельникова. По проектам отца построено несколько зданий в Москве. Но и в его судьбе свою роль сыграла война. Он добровольцем ушёл на фронт, воевал. Попал в плен. Пережил концлагерь. Девяностокилограммовый мужик вернулся в 45-м из плена дистрофиком в 45 «кэгэ». В Москве сразу попал в наш фильтрационный лагерь. Первое время после освобождения он ходил по Москве в моём сопровождении: боялся слежки и преследования органов, державших его «под колпаком». Только благодаря ходатайствам и поручительству архитектурных авторитетов — Щусева, Щуко и других — отца вернули в профессию: в стране, встававшей из руин, архитекторы были в дефиците.

Что построено по проектам вашего отца?

Ю.Т.: Отец специализировался на проектировании киностудий. По его проектам были построены ансамбли Мосфильма и Ленфильма, киностудии в Румынии, Албании, Китае. Но до конца жизни он оставался невыездным и своих зарубежных произведений не увидел.

Как сложилась ваша мирная жизнь?

Ю.Т.: Подлечившись, хотел вернуться в самбо, начал тренироваться. На правую руку под борцовку накладывал резиновую шину. Однажды даже выступил на первенстве Москвы, занял второе место. Но это были слишком рискованные нагрузки. А профессию выбрал не без влияния отца. До войны увлекался фотографией, так что поступил на операторский факультет ВГИКа. Мои студенческие шаги на съёмочной площадке связаны с такими именами, как Пудовкин, Довженко, Райзман, Калатозов, Урусевский. Сначала был ассистентом оператора. С Пудовкиным работал на картине «Возвращение Василия Бортникова», с Райзманом — на «Уроке жизни», с Калатозовым и Урусевским — на «Первом эшелоне». Под руководством Довженко уже оператором участвовал в подготовительном периоде съёмок «Поэмы о море».

Но съёмки в кино — длительный процесс, а фотожурналистика даёт творчеству быстрые импульсы. На операторском факультете ВГИКа всегда поощрялась работа студентов в периодической печати как дополнительная практика. Я печатался в московских изданиях, вошёл во вкус. Поэтому, когда меня пригласили на работу в журнал «Советский Союз», принял это предложение. Проработал в нём 33 года, объездил всю нашу Родину и 66 стран.

В ту пору у нас с вами появилась интересная общая тема — подводное плавание.

Ю.Т.: Меня увлекли исследования Жака Ива Кусто, утянули в подводный мир. Отечественного снаряжения у нас тогда не было. Смастерил маску (не поверите! — из своего военного котелка, чудом сохранившегося в походном «сидоре», с которым я в своё время попал в госпиталь), «сконструировал» трубку для дыхания под водой. А потом на страницах «Советского Союза», где мы с вами вместе работали, был опубликован мой репортаж о подводном путешествии. Позже в журнале «Вокруг света» я опубликовал репортаж «Тет-а-тет с акулами», рассказал, как во время подводных съёмок пришлось отталкиваться от акул. На документальном фильме «За тунцами к экватору» я был и режиссёром, и оператором — на озорном киношном сленге «режопером».

В 1968 году за подводные съёмки получил «Гран-при» на первом Всесоюзном фестивале подводной фотографии.

Но вы всё-таки вернулись во ВГИК.

Ю.Т.: Да, по приглашению бывшего однокурсника и друга Вадима Юсова. Последние тридцать лет работаю с молодёжью, и это, не скрою, придаёт энергии и оптимизма.

Я думаю, для вас большую роль играет нравственное здоровье, верность идеалам, жизнестойкость.

Ю.Т.: Не мне об этом судить. Но не могу не сказать о прочных семейных устоях. Мы с женой Ириной (она — геолог, преподаёт в вузе) идём по жизни почти полвека. У нас — давно выросшие дети. У сына инженерное образование, а в увлечениях он пошёл по моим стопам — фотография и подводное плавание. Дочь Татьяна — филолог, сейчас во Франции, недавно защитила диссертацию по российско-французским культурным связям. У нас — правнуки. Так что жизнь, за которую я воевал, продолжается.

У вас тридцать три награды. А рядом с орденом Отечественной войны I степени и медалью «За отвагу» на георгиевской ленте — орден Победы. Это как?

Ю.Т.: Да, требует пояснения. Орден был учреждён в 2005 году к 60-й годовщине Победы Академией проблем безопасности, обороны и правопорядка. В отличие от маршальского он называется «Великая Победа». Это имитация, разумеется, без бриллиантов и с изображением памятника советскому воину-победителю в берлинском Трептов-парке вместо Спасской башни Кремля. У моего ордена порядковый номер — 347. Я им очень дорожу.

Станислав Сергеев



Читайте также: