Судьба человека 28.01.2015 | ВЫПУСК №26, ЯНВАРЬ 2015

ПРАВДА И ТОЛЬКО ПРАВДА

Шрифт

В сентябре 2014 года по ТВ была показана передача из цикла «Русские сенсации», посвящённая сыну великого русского поэта Сергея Есенина. Девяностолетнего Александра Сергеевича снимали в Бостоне (США) на больничной койке. Сюжет, в котором педалировалась тема некоего проклятья есенинского рода и окружения поэта, получился почти бредовым. Вспомнив драматические судьбы любимых женщин и детей поэта, НТВ-шники в течение битого часа мучали поклонников Есенина кликушеско-мистическими инвективами, из которых следовало, что всех, кто прикасался к судьбе Сергея Александровича, ждал трагический конец.

Думаю, гениальный математик, мужественный правозащитник, талантливый поэт Александр Есенин-Вольпин на десятом десятке лет вряд ли согласился бы с такой одномерно-одиозной трактовкой его драматической биографии.

С трудом досмотрев до конца так называемое журналистское расследование НТВ, основанное на лжи, подтасовках, некомпетентности, я достал из своего архива тоненькую папку с расшифровкой моей беседы с приехавшим на родину в перестроечном 1988 году сыном Есенина.

Когда Надежда и Осип Мандельштам приезжали в Ленинград, они останавливались в доме Надежды Вольпин. Однажды маленького сына хозяйки спросили, показывая на Осипа Эмильевича: «Кто этот дядя?» Ребёнок без запинки ответил: «Это дядя О». Мандельштам был удивлён столь образному мышлению ребёнка.

Лето 1988 года. Квартира в писательском доме на Аэропортовской. Я примчался сюда после всполошного звонка: «Ты что, не знаешь? В Москву прилетел Есенин-Вольпин! Да-да, тот самый, гениальный математик и поэт!»

Итак, вы — сын Сергея Есенина.

Александр Есенин-Вольпин: В моём метрическом свидетельстве записано: «Гражданин Вольпин Александр Сергеевич, родился 12 мая 1924 года. Отец — Есенин Сергей Александрович, мать — Вольпин Надежда Давыдовна». Под фамилией Вольпин я жил до отъезда из Советского Союза и никогда ни к каким властям с просьбой об изменении фамилии не обращался. Хотя получалось так, что многие называли меня Есениным. Но если я Вольпин, а меня кличут Есениным, то объяснять каждому, что Есенин это мой отец, неудобно. Менять материнскую фамилию на отцовскую я не хотел, потому что вырос с фамилией Вольпин. На двойную фамилию требовалось разрешение Министерства внутренних дел, но обращаться в эту инстанцию не было никакого желания. Так я и остался с маминой фамилией, хотя когда-то мой учитель Павел Сергеевич Александров посоветовал подписывать научные статьи двойным именем. Возник как бы псевдоним. Так я и живу, уже теперь официально имея двойную фамилию. А недавно вышел курьёз: при получении визы возникла третья форма моего имени. Есенин я пишу как «вай» (Y), чтобы не прочли как «и» (e), затем два «с» (s), чтобы не прочли как «з» и дальше просто, чтобы не прочитали «изенин». В визу же мне вписали двойное «с». Так что я приехал сюда с отчасти новой фамилией Ессенин-Вольпин. Но мне эти лингвистические игры уже надоели: Есенин так Есенин. Никаких двух «с».

Вы не были на родине целую вечность…

А.Е.-В.: Да, уехал я из Советского Союза 31 мая 1972 года. Сейчас я, гражданин Соединённых Штатов Америки, нахожусь в СССР в частной поездке в связи с преклонным возрастом моей мамы.

Александр Сергеевич, ваше имя, я это помню, одно время было довольно громким, а потом вы пропали, о вас забыли. Что случилось, как вы оказались за границей?

А.Е.-В.: Причины отъезда я чётко указал в анкете для ОВИРа. Отъезду предшествовала беседа в милиции, где мне сообщили, что появилась возможность покинуть Советский Союз. Так, не вдаваясь в детали, я и написал, что «причиной отъезда является появление возможности покинуть Советский Союз». Вы улыбаетесь, а мне тогда было не до смеха.

События развивались так. В 1946 году я окончил Московский университет, а затем аспирантуру по специальности математика. В сорок девятом защитил диссертацию, летом поехал на работу в Черновцы. Там меня и арестовали по обвинению в антисоветской агитации. Допросы, шантаж, особое совещание… Не хочу вспоминать подробности, это длинная тема. Надеюсь, уже историческая. По тем временам я отделался довольно легко: просидел около года в ленинградском сумасшедшем доме на Арсенальной. Оттуда — ссылка в Караганду на пять лет, но поскольку в 53-м году кое-что изменилось, я вернулся в Москву.

Работал в Институте научной информации на Соколе, редактировал и переводил книги. Шесть лет внештатной работы. Затем снова Ленинград и снова тот же сумасшедший дом. Вернулся в Москву через полтора года. Вплотную занялся наукой. С 1956 года стал развивать новое, как я называл его, ультра-абстракционистское направление в математике. Неспециалистам это скучно, скажу лишь, что речь идёт о пересмотре традиционных допущений, таких как единственность натурального ряда: 1, 2, 3, 4, 5… и, скажем, числа 15. Единственно оно или нет? Тут есть вопросы.

Ролью отождествлений в основаниях математики, по-моему, никто, кроме меня, надлежащим образом не занимается. Пусть звучит нескромно, но я могу это утверждать после многих лет работы. Судить и разбираться в этом будут коллеги и потомки. Я же стою на своём пути. Никаких аргументов, кроме чисто логических, во внимание не принимаю. Логика должна быть независимой. Логику надо возвращать в её естественное состояние.

Условия работы в ВНИИТИ были достаточно либеральными для того, чтобы продолжать свои занятия. Итог — опубликованная в 1969 году книга. Начал работать над второй. Но времена менялись, после свержения Хрущёва начались явления, в настоящее время мягко и скромно характеризуемые словом «застой», а по сути это был рецидив прошлого. Арестовали писателей Андрея Синявского и Юлия Даниэля. Им угрожало негласное судилище по статье 70-й. Я решил бороться за их освобождение, а самое главное — за гласность готовившегося процесса. В акциях участвовал вместе с ныне покойным физиком Валерием Никольским, Владимиром Буковским, Юрием Мербуховским, Юрием Титовым, нынче покойной Еленой Строевой, проживающей в Мюнхене Юлией Вишневской. Той самой, которую забрали в психушку перед началом митинга.

5 декабря 1965 года, в День Конституции, на площади Пушкина мы организовали митинг. Требовали одного: гласности суда, уважения главного закона страны. Придраться к нам было трудно. Ведь ничего другого мы не требовали. Но людей всё-таки потаскали, хотя на аресты власти не решились. Мы же добились своего: суд, как известно, был гласным. Правда, с довольно странной гласностью: я, например, не мог попасть на суд, да и никто из знакомых, кроме свидетелей, на нём не был. Но сам факт, что суд был формально гласным, избавлял тех, кто там присутствовал, и самих обвиняемых от ответственности за разглашение.

Ну а потом усилиями уже других диссидентов демонстрации вошли в норму. Так что наше дело не пропало.

Помимо демонстраций протеста в обществе стали распространяться петиции с требованием соблюдения законности, вырабатывалось повышенное самосознание в кругу московской интеллигенции. Мой друг Валерий Чалидзе организовывал семинар, который в дальнейшем преобразовался в Комитет прав человека, с участием Чалидзе, Твердохлебова, Шафаревича и академика Сахарова. Я входил в комитет в качестве эксперта. Его корреспондентами были Галич и Солженицын. Я написал нечто вроде памятки «Как вести себя на допросах».

В это время я получил официальное приглашение в Соединённые Штаты Америки на научную конференцию, на которой должен был выступать с докладом о своём математическом открытии. Я понимал, что меня вряд ли выпустят. Будут тянуть время, выставят бюрократические шлагбаумы, а потом откажут. И я решил сперва получить визу от американской стороны. Написал в посольство и стал ждать. Ждать пришлось недолго. Через три дня меня забрали, посадили в больницу имени Кащенко и стали допрашивать — делал ли я что-нибудь для того, чтобы покинуть Советский Союз. В течение трёх месяцев таскали по психушкам, из одной в другую. Любопытно, что будучи в психбольнице я получил ответ из американского посольства, в котором указывали, что сначала я должен обратиться в советские инстанции, а потом уже к ним. Мне казалось, что весь мир сошёл с ума.

После этого случая при первой же возможности меня забирали в психбольницу. Или «отправляли в командировки»...

…Заставляли посещать «инстанции», звонить им, извещать о своих планах. Ну, например, когда собирался очередной партийный съезд, мне предлагали покинуть Москву, оформляли липовую командировку в Эстонию. Времена становились всё хуже. Арестовали Буковского. Юлию Вишневскую опять посадили в психушку. Так что на этот раз я отделался всего лишь… Эстонией.

Правда, когда я чуть замешкался, — 29 марта, как помню, это было, пришли те самые в белых халатах. Говорю: «Ой, вы меня не застали. Я уже на вокзале». — «Что с вами?» — «Как что? Уезжаю». — «У вас прекрасное состояние! Поедемте с нами». «Нет», — говорю, — и показываю железнодорожный билет. — «Ну, вы действительно уезжаете?» — «Конечно». — «Тогда вы прекрасно понимаете ситуацию».

Возвращаюсь из Эстонии и в ящике нахожу вызов из Израиля, от совершенно незнакомого мне лица. Но я-то знаю, что приглашение можно использовать для отъезда. И решаюсь… Да и вообще уже припирало. Становилось невмоготу. Буковскому Володе надавали двенадцать лет всякой прелести. Чалидзе должен был сворачивать свои общественные проблемы. Было ясно, что особенно развернуться не дадут. Научную же деятельность, — рассуждал я, — смогу продолжать и на Западе не хуже, чем здесь. А здесь мне светило только гуляние по психушкам, так что тянуть было нечего. А тут как раз и вызов в милицию: власти предложили покинуть страну… Чашу их терпения переполнило то, что я снова подписал петицию в органы власти.

Комедии ломать, что еду к своим родственникам, я не стал. В Израиль или ещё куда-нибудь — не всё ли равно. Когда я оказался в Европе и кое-что узнал, то стал понимать — в Израиле мне будет плохо: ни конституции я не знаю, ни языка, да и далёк я от еврейского образа жизни. К тому же мне сказали, что в Штатах немедленно дадут работу. Поехал в Штаты и застрял там навсегда. А в Израиле так никогда и не был. Может быть, побываю. Втянулся в американскую жизнь, стал американским гражданином, продолжаю заниматься научной деятельностью.

Сейчас приехал к маме. И раз уж здесь в России идёт перестройка жизни, остаётся пожалеть, что я не столь молод, чтобы начинать жить сначала.

История правозащитного движения в Москве, в России, на Украине начинается, наверное, с той демонстрации 5 декабря 1965 года. Тогда мы требовали гласности. И её дали спустя много-много лет.

Как развивалась ваша научная карьера?

А.Е.-В.: Преподавал в нескольких университетах США. Был на «грантах». Всё время что-то переводил для заработка, получал премии, всякие пособия. Теперь мне необходимо заканчивать свой давний труд. И мне нужен покой.

Приходилось ли вам сталкиваться в американской среде со славой вашего отца, Сергея Есенина? Знают ли в Америке, что был такой великий поэт в России?

А.Е.-В.: Естественно, он очень известен и там. Конечно, менее, чем в Советском Союзе, но более, чем можно было бы ожидать. А вообще-то, если уж говорить о русской поэзии по именам, то в Америке нашу поэзию знают слабо. Был смешной случай. Захожу в один дом. Никто ни слова по-русски не знает, хозяева — эмигранты-евреи из Персии. Живут хорошо, много книг. Вдруг слышу: «Пушкин! Пушкин!» Прибегает большой чёрный пёс. Это и есть Пушкин. Больше ничего о Пушкине они не знают. Так что есть над чем посмеяться. И этот «псиный акцент» на всех их сведениях о нашей литературе густо чувствуется.

Не приходилось ли вам встречаться с людьми, которые бы помнили вашего отца?

А.Е.-В.: Мне только сообщили, что он был проездом в Бостоне в 1923 году, останавливался в гостинице на Битон-Хил. Пробыл всего несколько дней — подумаешь, событие… Мало ли я по городам ездил, и мне было бы смешно, если кто-то будет вспоминать мою жизнь через десятилетия. Эта гостиница или та? В чужом городе… проездом. Эка невидаль, событие… Конечно, есть собиратели брюк, мебельных ручек и всего другого, но к этой категории людей я не отношусь.

Удивительно, что за свою короткую жизнь ваш отец успел побывать и в США.

А.Е.-В.: Да, побывал. Он писал, что это страна нефти — сплошное Баку. Но тут я с ним не согласен. Америка — это далеко не сплошное Баку. Это у американцев мозги нефтью пропитаны, а города — нет, города нормальные, в них можно жить по-человечески: зелёные, цветные. Конечно, не среди небоскрёбов. А так в основном в Штатах двух-трёхэтажные домики, довольно аккуратные, какое же тут Баку?

Вы, как и отец, пишете стихи. Они публиковались?

А.Е.-В.: В 1960 году в Америке вышла книга «Весенний лист». В ней всего тридцать стихотворений: половина из того, что я написал. А вообще-то я не люблю говорить о своих стихах.

Но если я проживу столько, сколько моя мама, пусть меньше, то в этом случае постараюсь вернуться к ним на склоне лет.

Феликс Медведев, Москва, 1988
фото из архива автора

ОТ РЕДАКЦИИ

В прошлом году Александру Сергеевичу исполнилось 90 лет. Он по-прежнему живёт и работает в США. Стихи Александра Вольпина были опубликованы в антологии новейшей русской поэзии «У Голубой лагуны» (в 5 томах, составители Константин Кузьминский и Григорий Ковалёв). Надежда Давыдовна Вольпин, мать Александра Есенина-Вольпин, ушла из жизни в 1998 году.