Личность 18.01.2016

Судьба офицера

Шрифт

Владимир Ковтун с группой спецназовцев взял в Афганистане грозный «стингер» — самую опасную ракету, которой наши разведчики никак не могли овладеть: футляры от неё брали несколько раз, а саму ракету — нет. По 40-й армии, воевавшей в Афганистане, было громко объявлено: кто возьмёт первый «стингер», тот получит звание Героя Советского Союза.

«Стингер» взяли, к званию Героя были представлены четыре человека, в том числе и старший лейтенант Ковтун, только вот золотую звезду получили не они, а высокопоставленный генерал, всем остальным была показана традиционная русская фига…

У Ковтуна это было второе представление к званию Героя, с первым представлением тоже ничего не получилось — так уж сложилась его судьба. Группу из шестнадцати десантников забросили на один сложный перевал.

Командовал группой Ковтун, было ему в ту пору всего двадцать пять — самый продуктивный возраст для командира-спецназовца. Прошло немного времени и группа оказалась окружённой плотным кольцом душманов — «душков» по-тогдашнему. Душманов подвалило много — целая несметь. Более двухсот на шестнадцать десантников.

Бой шёл шесть долгих часов, которые могли всякого человека превратить в кусок окровавленного мяса. От звука выстрелов десантники оглохли, один из спецназовцев был убит, остальные — ранены. Все до единого. Причём, сам Ковтун был ранен несколько раз. Как ни старались душманы, ничего сделать не смогли, потеряли три четверти своего состава и отошли — поняли наконец, что спецназ им не одолеть. Ночью над перевалом зависли вертолёты, забрали «тяжёлых» — тех, кто был ранен тяжело, — утром забрали остальных.

За этот долгий шестичасовой бой, за то, что спас людей и уцелел сам (при этом выполнил задание) Ковтун был представлен к званию Героя Советского Союза. Документы были оформлены, прошли все армейские барьеры. Но когда наступила пора получить последнюю подпись — командующего армией Бориса Всеволодовича Громова, тогда ещё генерал-лейтенанта, — тот подписывать бумагу не стал:

— Молод ещё для Героя! Так это награждение и зависло в отвалах штабных бумаг.

 

Из Афганистана Ковтун вышел с семью шрамами, оставшимися от ранений, и твёрдым намерением изменить свою жизнь. Он поступил в военную академию, благополучно окончил её, несколько лет работал за рубежом, а потом, уже в звании полковника, демобилизовался.

 

Надо было искать дело по душе, и желательно, чтобы дело это было сугубо гражданское. Поиск был довольно долгим, сложным, помогали друзья и просто знакомые, в конце концов москвич Ковтун осел во Владимирской области, в десяти километрах от города Александрова — в старинной деревне Недюревке. Здесь некогда, ещё в советскую пору располагалась процветающая птицефабрика. Когда Ковтун приехал в Недюревку, фабрика была разграблена, ободрана, растащена до основания, — только в Сталинграде 43-го, после пленения Паулюса, можно было найти такие развалины. Горы мусора не ниже хребтов Гиндукуша, отвалы разбитых стен, кирпичей, кровли, кафельной плитки, стекла, — жители деревни постарались от души, словно мстили тогдашнему руководителю страны за его безмозглость и увлечение алкоголем, а заодно и предыдущему.

Но и для того чтобы получить этот мусор в своё пользование, потребовалось немало усилий, хождений по чиновникам и разного рода начальству. Причём, чем ниже был начальник, тем более значимую фигуру он из себя строил... Потом началось хождение по банкам — ведь на восстановление фабрики надо было получить солидный кредит. А чтобы получить, скажем, два рубля, дело надо было хорошенько подмазать (чтобы блин соскочил со сковородки), на подмазку могла уйти сумма, едва ли не больше самого кредита, вот ведь как!

Ковтун обошёл более ста банков и в конце концов получил нужный кредит. Под двадцать один процент... Это была победа. Историческая.

Места, где расположена птицефабрика, тоже, кстати, — исторические. В Александровской слободе 17 лет просидел на троне и правил Россией государь Иван Грозный, александровский кремль в его пору по красоте, богатству, значимости был выше московского. Царю к столу подавали дичь из здешних лесов — птиц, оленину, кабанятину, лося, и царь всякий раз удивлялся обилию, cпрашивал:

— Не заморское ли всё это?

Ему отвечали:

— Всё своё, батюшка. В здешних лесах водится. Деревенские охотники добывают... Царь ел да нахваливал. А потом неожиданно принял решение:

— С деревни, поставляющей лесные яства и дичь, налоги не драть!

И деревня та стала называться Недюревкой: не драли с неё налоги, значит.

Кстати, контора на бывшей птицефабрике имела старинное происхождение, её ещё в 1876 году построил купец Захаров, разобрать этот дом на кирпичи недюревцы не сумели — сил не хватило. Ковтун отремонтировал дом, не менее года возился с «недюринским Гиндукушем», разобрал горы и начал заниматься фабрикой.

Первая несушка появилась на фабрике через три года. На обычной сельской земле выросло сверхсовременное по мировым меркам производство. Фабрика его больше похожа на предприятие двадцать второго века, чем двадцать первого. Вместе с новой фабрикой на ноги поднялась и валявшаяся на боку деревня Недюревка, люди, не имевшие никакой зарплаты и возможности заработать хотя бы «детишкам на молочишко», стали получать очень недурные деньги.

Средний заработок на фабрике — тридцать тысяч рублей. Кстати, во времена советской власти, которую некоторые шибко политизированные современники не перестают ругать до сих пор, в Московской области, например, было 278 птицефабрик, сейчас остались рожки да ножки. Поэтому продукцию свою Недюревская птицефабрика поставляет и в столицу — в основном, в комбинаты детского питания и в хозяйственное управление Кремля. Куры, что «работают» на фабрике у Ковтуна, — породистые, «ломан белый», так они называются — это ветвь знаменитых леггорнов. Такая курица даёт одно яйцо в 26 часов, средняя годовая производительность у здешних несушек — 320 яиц, только корми, чтобы сыты были — сыты, но ни в коем случае не переедали. Есть рекордсменки, которые дают 340–350 яиц в год — факт, достойный удивления.

В общей сложности Недюревская фабрика даёт 50 миллионов яиц в год. Это много. Продуктивный возраст у несушки — по выводам науки, полтора года, дальше производительность падает и состав птиц приходится менять. Ковтуну удалось поднять продуктивный возраст до четырёх лет. Да потом, чем курица старше, тем яйца от неё крупнее.

Цыплят в Недюревку поставляют рязанцы, фабрика по воспроизводству находится там. Оттуда приезжают живые жёлтые комочки — суточные цыплята, 90 дней их кормят, поят на фабрике («Кстати, без еды курица может держаться долго, без воды погибает очень быстро», – сказал Ковтун), а потом они занимают «рабочие места».

Наверняка многие не знают, что куры бывают двух пород: бройлерные, которые идут на мясо, и несушки. Фабрика в Недюревке выпускает только пищевые яйца; чтобы получить цыплёнка, нужен, извините, петух; чтобы получилась одна несушка, надо закладывать в инкубатор четыре яйца, такова статистика.

Контроль за производством здесь жесточайший, рука человека к продукции не прикасается вообще, «куриные фрукты», как называли жеманные дамочки в начале двадцатого века яйца, поступают к едокам без следов человеческих пальцев.

Два раза в месяц яйца отправляют на анализ, два раза в месяц куры сдают на анализ кровь, птицы какой-либо другой породы, даже сверхблагородной, в клетки не допускаются, смешивать ни в коем разе нельзя: у каждой породы — свои болезни, могут передаться.

Продукция Недюревской фабрики пользуется популярностью, поэтому разные начальствующие посетители спрашивают у Ковтуна: может ли он увеличить своё производство? Он отвечает спокойно:

— Могу.

— Так увеличьте!

— А зачем?

— Ну… доход будет больше.

— Зато качество хуже.

Ради качества Ковтун и не расширяет фабрику, на которой ныне «работает» 250 тысяч несушек. А больше ему и не надо. И бренд у него свой — «Яйца от вежливых людей». Народ у него действительно вежливый. Корм, которым потчуют недюревских несушек — самый дорогой в России, в него входят пшеница, ячмень, подсолнечный шорт — это выжатое семя, подсолнечное масло, витамины и ракушки. Ещё Ковтун обязательно добавляет в корм календулу и сушёные бархатцы — душистые полезные цветы. От добавок у яиц и вкус другой, и даже цвет желтка иной — более яркий...

Раньше фабрику обслуживало 340 человек, продукции было в два раза меньше. А сейчас вместе с кошкой Пусей, живущей в конторе, и директором — самим Ковтуном, — сорок пять. Построили собственный комбикормовый завод, потчуют несушек только своей едой, четырежды проверенной, «домашней». В каждой клетке восемь несушек; красный свет — он успокаивает кур (как человека — зелёный); ниппельные поилки (вода проходит три фильтра грубой очистки и три — тонкой), это «ноу-хау», применённое впервые в России, до этого воду в клетки нигде не подавали, не было такого…

Почему одни предприятия выживают и процветают, как у «афганца» Ковтуна, другие погибают? Неужели виноваты невидимые миру слёзы? Раньше, при советской власти, ведь как жили предприятия? Планировал, например, иной директор корма для кур на год, подавал заявку... Допустим на одну тысячу тонн пшеницы. Голова о том, где достать корм, у него не болела совершенно. Корм привозили прямо на фабрику, целую тысячу тонн, разгружали, двести тонн, как правило, пропадало — едва ли не в карманах зерно уносили... Чтобы куры были сыты, директор составлял новую заявку, дополнительную. Корм привозили вновь. И — никакого беспокойства, только яйца из клеток забирай. Сейчас никакое государство о твоих курах не побеспокоится — только сам. Не добудешь корма, не сведёшь концы с концами — предприятие рухнет.

Примеров тому несть числа. Снесли куры яйца — их надо вовремя продать, иначе протухнут (кстати, яйцо до семи дней считается диетическим, позже переходит в разряд столовых). Не продал, не подсуетился, не проявил хватку — остался без денег. Итог печальный — предприятие оказывается на боку. И грабить его бывшие работники начинают, пока оно ещё живо... Но дни его уже сочтены.

Жаль, что государство не помогает предпринимателям — хотя бы законами, установочными актами, предупреждениями, выданными держимордам-кредиторам, просто участливым отношением (пусть оно даже называется контролем)...

Но этого, увы, в большинстве случаев нет, чиновников беспокоят другие приоритеты, более высокие, в большинстве случаев продиктованные собственными карманами. Так и срезается одно предприятие за другим, так и погибают предприниматели. Чтобы устоять, надо иметь мужество и — наверное, — пройти афганскую школу, как прошёл её Владимир Ковтун. Пусть даже и без звезды Героя. Пока. Звезда Героя — она ещё будет.

...Один из моих товарищей, Юрий Коновалов, человек из мира кино, уже в электричке, когда мы ехали из Недюревки, справедливо заметил: у нас ведь каждый год из армии на гражданку уходят сотни, тысячи толковых офицеров, у которых и руки из того места растут, и голова варит, и идеи имеются, не надо их ни у кого заимствовать, а главное, у них есть желание изменить и жизнь страны, и жизнь свою собственную. Почему бы не нарезать им по сотне гектаров земли и не предложить: работайте!

Трудно это, конечно (без всяких слов понятно), но это — государственная цель, достойная очень, и главное тут — не опускать руки и не отступать. А государство просто обязано помогать этим людям. И тогда мы будем иметь и новые предприятия, и фермерские городки, и обихоженные угодья, которые доведены, как у Ковтуна, до ума и способны давать завидные урожаи, и жизнь наша станет, в конце концов, совсем иной. Нужно только работать не покладая рук, не спать по ночам, если что-то не получается, придумывать, верить в самого себя и в конечную цель свою, и вместе со всем этим, извините за высокий штиль, — в завтрашний день.

Валерий Поволяев, писатель, засл. деятель искусств России

Информационно-аналитический портал «50 ПЛЮС» присоединяется в к обращениям «Литературной газеты», Союза писателей России, к тем, кто воевал рядом с Владимиром Ковтуном, нынешним «афганцам», к ветеранским организациям, к «Боевому братству» — с просьбой вернуться к старым наградным бумагам, восстановить их, ликвидировать несправедливость в отношении Ковтуна Владимира Павловича и вновь представить его к званию Героя (естественно, России).