Личность 25.05.2016

Артур Чилингаров о дворовом воспитании и национальной идее

Шрифт

25 мая 1987 года атомный ледокол «Сибирь» достиг Северного полюса Земли. Во время похода была эвакуирована дрейфующая научная станция «Северный полюс — 27», а в море Лаптевых высажена новая — «Северный полюс — 29». Возглавлял экспедицию Артур Чилингаров.

Почти 20 лет он прожил на Севере, дрейфовал на льдинах в Арктике. За спасение в Антарктике судна «Михаил Сомов» получил звание Героя Советского Союза. Его способность с честью выходить из любых серьёзных испытаний говорит о том, что Чилингаров обладает незаурядным характером. Характер выковывается в детстве и шлифуется в жизненных испытаниях. Об этом знаменитый полярник размышлял в беседе с корреспондентом «50 ПЛЮС».

Артур Николаевич, кем вы себя ощущаете — питерцем, москвичом, жителем полюса?

Артур Чилингаров: Я питерский. Там родился и прожил блокаду. До сих пор помню вкус студня из столярного клея и бомбёжки, которые пережидали в подвале. В Питере я вырос, учился, там похоронена вся моя родня. Но в Москву приехал не напрямик, а через полюса планеты. Зимовал на полярных станциях, руководил Арктическим управлением в Амдерме… В Заполярье многое удалось сделать, в том числе осуществить пионерские проекты. В 1976 году мы впервые провели из Мурманска атомный ледокол «Ленин» и дизель-электроход «Павел Пономарёв» с четырьмя тысячами тонн груза на борту — в марте, сквозь льды Баренцева и Карского морей, через пролив Карские ворота на Харасавэй. Это было вызвано необходимостью завозить гигантское количество техники для освоения газовых месторождений Ямала. Корабль, приходивший летом, не мог перевозить много грузов. Я предложил начинать навигацию в марте, а разгружать корабли на береговой припай. Экспериментальный рейс завершился удачно, грузы были выгружены на припайный лёд, а потом доставлены на берег. Мы получили за это Госпремию СССР... Я всегда искал нестандартные решения.  

Характер выковывается в детстве. Кто на вас больше всего повлиял?

А. Ч.: Конечно, бабушка, Софья Сергеевна Бондырева. Отец жил с другой семьёй, мама вышла замуж — у меня был отчим. А я жил с бабушкой. Она была из «бывших». Знала английский и польский, прекрасно говорила по-французски. Она и в церковь меня водила, и в школу снаряжала, и всячески пыталась дать мне достойное образование — с третьего класса я ходил заниматься к её подруге английским языком. Думаю, лучшее во мне — стремление к достижению цели, обязательность, нравственные принципы — от бабушки. Как только от неё оторвался — переехал к матери с отчимом — всё пошло по-другому. Тут уж меня стали воспитывать улица и двор… Я жил в центре города на Невском. Это место — от Литейного до площади Восстания — называли Бродвеем. С дворовой компанией ходил туда каждый день. Наш двор не был идиллическим местом. В нём жили разные люди — рабочие и хулиганы, совслужащие и фарцовщики…  

Вы были трудным ребёнком? 

А. Ч.: Не то слово, хулиганом! Любил драться, всё свободное время проводил на улице. От милиции, тюрьмы меня спасла лёгкая атлетика. С девятого класса вечерами ходил в спортзал. Этот вид спорта требует времени, правильного образа жизни: пить, курить нельзя. Закалку дал и отчим, Павел Михайлович Белостоцкий: учил, что за жизнь надо бороться. Он прошёл войну, а в мирное время работал снабженцем. Дом у нас был хлебосольный, каждый день приходили гости, выпивали. А я бутылки сдавал, пристраивался, так сказать, к жизни. Окончив школу, пошёл на завод слесарем. Это тоже дало жизненную закалку.  

А когда решили связать судьбу с Севером?

А. Ч.: Мне хотелось стать моряком, чтобы хорошо зарабатывать. Мы жили в морской части города, где все мальчишки мечтали стать моряками. В Ленинградском инженерно-морском училище имени адмирала Макарова ещё и кормили, одевали. Что было весомым аргументом. Попытался поступить туда, на судомеханический факультет, но не хватило баллов. Будучи уверенным, что со мной поступили не по совести, пошёл к начальнику училища Владимиру Кошкину. Владимир Николаевич сказал, что меня могут принять только на арктический факультет, и добавил, что сам его окончил. Тогда я нагловато заявил, что, по крайней мере, у меня есть шанс стать начальником этого училища. В общем, остался на арктическом. И жизнь пошла по этой колее.

«Белое безмолвие» вам по ночам не снится?

А. Ч.: Нет. Но после первой зимовки спать было трудно. Лёд, когда на нём живёшь, всё время под тобой трещит. Если лёд ломает, приходится выбегать из домика. Так вот, уже находясь на материке, мог ночью спрыгнуть с кровати, думая, что подо мной ломается лёд. Тем более что в реальности это со мной происходило на «СП–19». Мы жили на дрейфующей льдине. Сначала она двигалась с севера на юг, потом поплыла на северо-запад — в район, где потерпели бедствие многие экспедиции. В январе 1970-го плавающий остров наткнулся на мель и стал разваливаться — на лагерь надвигались огромные глыбы льда, то там, то тут возникали трещины. От льдины 8 на 12 км остался островок 500 на 300 м. Связи не было, на материке решили, что мы погибли. Через некоторое время нас заметили лётчики. Полярный ас Лев Вепрев умудрился посадить самолёт Ли–2, убедился, что мы живы-здоровы. Стали перебираться на другую льдину. Через заторошенные трещины, обломки айсбергов — на волокушах и единственном тракторе. При этом научные наблюдения не прекращались ни на минуту.  

Однажды ваш самолёт во время взлёта упал на лёд. В другой — во время экспедиции чуть не смыло волной в океан. Вы ищете острых ощущений?

А. Ч.: Тут другое: и в Арктике, и в Антарктике опасности неизбежны. С самолётом как получилось? Он разогнался во льдах, подпрыгнул, потом при взлёте зацепился за торос, мы упали и разбились. Это было в 1974-м. А во время спасательной операции «Михаила Сомова» в Антарктиде пошёл смотреть, как крепятся бочки с горючим на палубе, — и тут корабль качнулся, меня накрыла волна. По идее она должна была меня забрать. Я впился в поручни, и пальцы словно к ним припаялись. Когда волна сошла — долго не мог разжать.

Вывод может быть только один: с Арктикой и Антарктикой нельзя обращаться на «ты». Всё просчитывать, предусматривать, проявлять максимальную осторожность. Потому что они не прощают разгильдяйства. В данном случае я не должен был ходить по палубе во время шторма. Случай с самолётом тоже результат самонадеянности. Перед катастрофой мы сидели на льду 12 часов. И конечно, следовало прокатать взлётную полосу, чтобы самолёт успел набрать нужную скорость. Я сказал об этом лётчику, но он этого не   сделал — был уверен, что взлетим. Не получилось. Арктика нас наказала за самонадеянность.

Вы везучий человек?

А. Ч.: Мне везло. Судьба хранила, вела по жизни. Хотя экспедиции были очень авантюрные. Прилетели мы, скажем, на Южный полюс на лёгком самолёте Ан–3Т. Целью было показать эффективность использования лёгкой техники на ледовом щите Антарктиды. Я позвонил президенту, отрапортовал: «Всё нормально!» Владимир Владимирович нас поздравил. Садимся в самолёт — а двигатель не запускается! Час, два, три… И так десять. Сожгли двигатель. Американцы (это происходило на их полярной станции) пустили нас переночевать в спортзале. Выпили мы с лётчиками по 50 граммов, закусили салом (у моего украинского экипажа сало при себе всегда было). Высота 4 километра, сердце бьётся. Как быть? И вот без денег, в спортивных костюмах, на перекладных через Новую Зеландию добираемся с Южного полюса домой. Прилетел в Москву, а мне говорят: «Ты деньги должен американцам за перелёт. Верни!» Когда ты в зените славы — все за тебя. Когда же случился прокол — всё иначе… Я три года не спал ночами, думал, как мне вытащить с полюса этот самолёт. Американцы каждый месяц слали телеграмму: «Заберите хлам!» Предложили распилить самолёт и за доставку его частей запросили 80 тысяч долларов. Однако я уговорил «Газпром», Алексея Миллера, и благодаря его помощи полетел на Южный полюс с группой омских механиков. Мы заменили двигатель, запустили и полетели. Температура в кабине — минус 40, поскольку всё обесточили, чтобы не тратить лишнего топлива. Летели над ледниками, на одном моторе и дотянули-таки до американской научной станции «Мак Мердо». Там с сняли крылья, погрузили его в грузовой Ил–76 и вернулись в Россию.  

Кем вы себя больше ощущаете — полярником, учёным, путешественником или политиком?  

А. Ч.: Вообще-то я больше исследователь. Политиком стал вынужденно, волею обстоятельств. Меня заметили, когда я работал в Амдерме начальником территориального управления по гидрометеорологии и контролю природной среды, и в 1979 году взяли в Москву. В момент развала Советского Союза я был заместителем председателя Госкомгидромета СССР и руководил всем, что было связано с Арктикой, Антарктикой, Мировым океаном в рамках Гидрометслужбы. Конечно, для меня это был прерванный полёт. После развала СССР я пошёл в политику, стал защищать интересы тех, кто на Севере. Избирался там в Думу. Везде, от Архангельска до Чукотки, меня знают. Я не сидел на месте, ездил по северным городам и посёлкам, встречался с людьми, старался им помочь.  

Юрий Сенкевич говорил: пока ты здесь — ты мысленно, в путешествии. А там — мысленно дома.

А. Ч.: Юра очень близкий мне человек, много для меня значивший. Но он был другим, домашним, обстоятельным, для него много значил дом. А я — бродяга. Но, конечно, всегда вспоминаю вдали от дома о близких, жене, детях.

Как вы познакомились с супругой?

А. Ч.: В 1973-м приехал погреться на берег Чёрного моря, в Сочи, в молодёжный лагерь, и встретил там Таню. Потом мы разъехались: она — в Тамбов, где работала учителем иностранных языков, а я сначала в Ленинград, а потом в Арктику организовывать станцию «Северный полюс–22». Мы переписывались. И вдруг понял, что надо срочно ехать в Тамбов. Приехал с полярной бородой, ещё и выпил для храбрости. Отец Тани, декан филфака, преподаватель русского языка, человек интеллигентный, открыл дверь на цепочке и, увидев меня в проёме, обомлел — принял за цыгана, которых в Тамбове тогда было много. Мы с Татьяной 40 лет вместе.  

Наверное, ваша супруга очень переживала, когда вы уходили дрейфовать…

А. Ч.: В декабре мы сыграли свадьбу, а в марте я выполнял экспедиционные работы на Северном полюсе и чуть не разбился на самолёте. Вот когда мы падали, первым делом подумалось: «И зачем я женился?» Получив новое назначение в Андерму, начальником управления Гидрометеослужбы, долго думал, как Татьяне сказать. А когда сказал, она только и спросила: «Где моя зубная щётка?» Я ещё в Сочи нутром почуял: наш человек! Северный. Хотя и тамбовского разлива.

Сына Колю Таня родила на Севере в разгар полярной ночи. В Амдерме была всего одна акушерка, да и та улетела в Нарьян-Мар на профсоюзную конференцию. Пришлось срочно посылать за ней самолёт. Прихожу в больницу посмотреть на сына и вижу: Таня кормит ребёнка грудью, а у того кожа жёлтая и глаза узкие… Представляете мою реакцию? Оказалось, Таня держала на руках сына ненки, у которой не было молока. Дочку мы рожали уже на материке.

В СССР полярникам уделялось много внимания. Почему потом ситуация резко изменилась?  

А. Ч.: В 30-е годы, а затем после Великой Отечественной войны в СССР была национальная полярная идея. Арктика считалась одним из завоеваний социализма: всё, что было с ней связано, активно пропагандировалось. Страна знала имена лётчиков — Чкалова, Ляпидевского, Леваневского... Каждый день узнавали по радио, как на льдине живёт Папанин, готовили пельмени по его рецепту. Для полярников делали специальные радиопередачи. А в 90-е такой национальной идеи уже не было. СМИ считали, что лучше показывать, как разводят страусов. О полярниках, живущих в Арктике на дрейфующей льдине, общественность ничего уже не знала.

Руководство Союза считало сохранение позиций в Арктике — важнейшей государственной задачей. Насколько это актуально для сегодняшней России?

А. Ч.: Арктика — кладовая, которая кормит Россию, даёт гигантские поступления в бюджет. Здесь ведутся разведка и добыча газа, нефти, золота, алмазов, апатитов, никеля. Запасы полезных ископаемых в высоких широтах огромны: шельф Северного Ледовитого океана станет нашим спасением, когда материковые месторождения нефти и газа истощатся. Ближайшая прикладная задача России — разработка месторождений топливного сырья на Арктическом шельфе. Главные теоретические задачи — исследование процессов глобального потепления, изучение климата Севера России. Мы крепко связаны с Арктикой и имеем на неё право. Ведь все исследования, связанные с Центральным арктическим бассейном, проводили наши учёные. Взять, к примеру, карту рельефа дна Северного Ледовитого океана. Аналогов карты нет в мире — над ней наши учёные трудились 30 лет.  

Что главное сегодня? Что хотелось бы успеть?

А. Ч.: Для меня наступает фаза трудного времени, когда осталось не очень много активной жизни. Поэтому думаю об экспедициях, которые могли бы прославить Россию. Есть несколько идей — мною выношенных, обдуманных и просчитанных. Знаю, ради чего всё это делаю. Меня окрыляют благородные цели во имя России и будущих поколений. А главное для меня то, что у руководства страны сейчас есть понимание, что Арктика нужна России.

 Илья Медовой