Не на той улице я жизнь прожил

Эта горькая фраза горьковского героя сделалась своего рода классической формулой такого рода нравственных мучений, полнейшего отрицания прожитой жизни, по общему пониманию, более чем успешной...

Есть мнение, что зависть свойственна всем людям. «Чёрная» или «белая», злая или добродушная, мучительная или насмешливая, но всем. При всей правдоподобности подобного наблюдения, полагаю всё-таки, что всеохватность этого человеческого качества сильно преувеличена. Потому что встречал людей, которые в силу абсолютной самодостаточности, душевной полноты или полнейшего бескорыстия зависти были начисто лишены. Хотя допускаю, что умели её благородно скрывать, в том числе и от самих себя.

В чём я совершенно уверен, так это в том, что существует психологическое свойство, знакомое всем на свете людям без исключения, особенно в определённом возрасте. В пору подведения предварительных, если не окончательных итогов, выскажусь со всею возможной деликатностью. Я имею сейчас в виду не просто сожаление о недостаточно ярко прожитой жизни, но тоскливое надсадное ощущение, что вся она состоит из упущенных возможностей, из трусливых заблуждений, из легкомысленных просчётов, а если смотреть правде в глаза, то из драматических ошибок, исправить которые не дано никому и никогда. Пусть бросит в меня камень человек, которому не знакомы эти саднящие сожаления.

Как всегда, с особой остротой запечатлены они в классической литературе. Егор Булычёв, герой замечательной пьесы Горького, богатейший купец, воротила, умнейший человек, личность поистине шекспировского размаха, накануне неотвратимого конца страдает более всего от мысли, что лучшие силы своего ума и души отдал не тому делу, на какое был по-настоящему способен, на какое был предназначен неким, если так можно выразиться, высшим провидением.

«Не на той улице я жизнь прожил» — эта горькая фраза горьковского героя сделалась своего рода классической формулой такого рода нравственных мучений, полнейшего отрицания прожитой жизни, по общему пониманию, более чем успешной, и пронзительной тоски по каким-то иным, чётко не сформулированным, но неотступным представлениям о том, как и ради чего следовало жить.

У граждан, лишённых такой грандиозной самооценки и, следовательно, повышенной требовательности к себе и собственной судьбе, не встречается такого трагического ощущения абсолютной житейской катастрофы. Однако острое чувство сожаления знакомо и им.

Давным-давно, в конце шестидесятых, на отдыхе в Международном доме журналистов в Болгарии на Золотых песках подобралась очень симпатичная, опять же международная, компания. Особым уважением пользовалась «мадам» — швейцарская журналистка, чуть старше и образованнее остальных. На пляже она обучила желающих интеллектуальной забаве, в несколько фрейдовском, как я понимаю, духе психоанализа.

Это был модный в те годы психологический тест: расскажите о вашем идеальном доме, о саде вашей мечты, о том, какие спонтанные ассоциации вызывает у вас слово «ключ», ну и так далее. Выслушав ответы внимательно, швейцарская коллега принималась корректно и деликатно описывать испытуемому его характер, привычки, наклонности, а то и судьбу. Люди смущались, иногда краснели, но в принципе с оценками испытующей соглашались. Могу сказать про себя: швейцарка объяснила мою не слишком, конечно, сложную, однако вовсе незнакомую ей личность подробно и точно. К тому же с упоминанием некоторых трогательных деталей, известных лишь самым близким моим друзьям.

Поражённый точностью анализа я стал прислушиваться и приглядываться к этим сеансам самодеятельного пляжного фрейдизма. Кое-что начал в них понимать, мобилизовал всю свою эрудицию, призвал на помощь интуицию, которой про себя привык гордиться, и, в конце концов, решился на собственный сеанс психоанализа. Вы не поверите, весьма успешно.

За оставшиеся дни отдыха я наработал определённые навыки, развил фантазию и всерьёз убедился в том, что чужая душа — не такие уж потёмки. Во всяком случае, вполне проницаемые лучом хотя бы наспех воспринятого метода.

На обратном пути, а поезд из Варны в Москву шёл двое суток, я с успехом развлекал отдохнувший народ своим доморощенным фрейдизмом. Между прочим, среди журналистской братии сильно выделялась одна по-настоящему красивая, элегантная и, как выражались тогда, «упакованная» дама явно из неких не подлежащих обсуждению сфер. Заинтригованная моими упражнениями, она тоже выразила желание подвергнуться тесту.

Исследовать её, скажу честно, было не очень интересно. Обычные благопристойные ответы, отражающие столь же благопристойный «хороший» вкус и благоустроенный бестревожный внутренний мир. От меня требовалось лишь излагать свои выводы не слишком банально, чтобы не обидеть клиентку.

И вдруг что-то меня насторожило. За обтекаемостью благовоспитанных самодовольных ответов я уловил какую-то потаённую тревогу, какой-то тщательно скрываемый душевный надлом, какое-то вроде бы преодолённое, но неотступное сожаление. Можно сказать, рану.

Попутные дополнительные вопросы, которые допускались правилами, ещё больше укрепили меня в моей догадке. Я совершил настоящее интеллектуальное усилие, осложнённое необходимостью говорить деликатно, и, наконец, разразился неожиданным даже для самого себя итогом.

— У вас всё в порядке, — вещал я, — вы вполне удовлетворены жизнью и судьбой… Но иногда… вам вспоминается нечто такое, что могло бы направить вашу судьбу совсем по иному руслу, опрокинуть все ваши представления о счастье… и вам становится нестерпимо горько от того, что переделать ничего нельзя.

Я буквально обессилел, как пушкинский импровизатор после своего монолога. Моя испытуемая перестала светски и слегка снисходительно улыбаться, внезапно вспыхнула, потом побледнела.

— Я прошу вас, — совсем не светским тоном произнесла она, — выйдем в коридор.

В коридоре она нервно закурила американскую сигарету и задала совершенно недипломатичный вопрос. — Откуда вы всё про меня знаете?

Я смутился, забормотал что-то о прозорливости великих психоаналитиков, а сам думал о том, что нет, оказывается, ни одного человека, который не жалел бы о том, что некогда сделал не тот выбор, пошёл не тем путём, пренебрёг не тем намерением.

В некотором смысле любая человеческая жизнь представляет собой целый комплекс упущенных возможностей, стоит лишь, поддавшись настроению, начать перебирать свои неудачи, проколы и провалы, отыскивать неверные ходы в шахматной партии жизни, каяться неизвестно перед кем за былое легкомыслие и находить оправдание в стечении удивительно злых обстоятельств.

У меня есть приятель, который на каждом своём юбилее вспоминает о своём загубленном призвании.

— Я хотел писать… — вздыхает он элегически, а то и трагически в зависимости от числа выпитых рюмок

Однажды я не выдержал: «А танцевать в балете ты не хотел? Или играть на скрипке?» И нажил смертельного врага, которому, конечно же, утешительно было думать о себе как о непонятом и загубленном эпохой таланте.

Обида на эпоху, на среду, на чёрствость окружения особенно обостряется в пору общественных катаклизмов и реформ. Вспоминаю о том, как в «лихие девяностые» многие недурные люди корили себя за то, что неосмотрительно выбрали профессию, которая спустя несколько десятилетий утратила свой престиж, пошли, скажем, в инженеры и учёные, а не в бухгалтеры и адвокаты. А в наши дни немало граждан мучит себя упрёками за то, что в перестроечной суете и смуте не решились подобрать карьерный шанс, который, по знаменитому выражению марксистского классика, буквально валялся на земле. Чего не хватило: отваги, наглости, авантюризма, или слишком держала приверженность своему когда-то осознанно выбранному делу?

Чего греха таить, меня самого время от времени посещают уязвляющие душу воспоминания. Многие младшие мои коллеги в смутные девяностые, уловив запах новых возможностей, круто сменили жизненную стезю, оставили некогда любимое дело и устремились на вновь возникшие поприща. В бизнес, в рекламу, в PR, в другие неизведанные и манящие сферы. По старой памяти и по доброте душевной они и меня искренне пытались сманить на эту тропу. Я благодарил, но отказывался. Может быть, по инерции жизни, может, из робости, может, из недоверия к авантюризму, который сквозил во всех этих новых начинаниях, но более всего из приверженности к той профессии, которой столько лет занимаюсь.

Все мои условные достижения и все реальные беды, всё моё самоощущение, короче, всё, чем я живу, связано с нею. И менять её на внезапные соблазны новых занятий у меня не было желания.

Что ж, видимо, за верность надо платить. Заветная моя профессия, отрада и мука моей жизни, в новых исторических условиях утратила своё значение и престиж, превратилась в сугубо частное и почти маргинальное занятие. Милые же ребята, проявлявшие обо мне товарищескую заботу, на своих неверных поприщах добились впечатляющих успехов. Некоторые из них имеют квартиры в Париже и дома на Лазурном берегу. Есть от чего закручиниться, проклясть себя за нерасторопность и трусость и вообще впасть в глубокую неизлечимую депрессию.

Подумать только, сам, по собственной воле отказался от собственного счастья! Можно сказать, задушил его своими руками.

Благодаря Богу, моё уныние длится недолго. Я возвращаюсь к своему неприбыльному делу, и некоторые малозаметные удачи, почти неотличимые от побед, возвращают мне ясность духа. Я  никому не завидую, и если корю себя за упущенные возможности, то не без снисходительного к этим возможностям пренебрежения.

Между прочим, меня поддерживает душевно давно прочитанный рассказ не слишком популярного ныне Аркадия Гайдара. В сущности речь идёт о притче: пионеры нашли в  овраге большой камень, на котором высечена заповедь: кто втащит эту тяжкую махину в гору, начнёт жизнь сначала.

Ребят озаряет мысль — надо одарить таким неслыханным шансом одинокого старика-инвалида, живущего неподалёку. Кто больше заслужил право на такую неслыханную милость судьбы?! Старик благодарит пионеров за трогательную заботу, но, поразмыслив, отказывается от их щедрого предложения. Всё, что он испытал в жизни: подполье, забастовки, тюрьмы, пытки, каторгу, революцию, войны, ранения, голод и холод — всё это составляло содержание его бытия, его главный, заветный смысл. Перечеркнуть эти страдания, отказаться от всего этого ради удачливого безмятежного существования — всё равно, что поставить крест на самом себе.

Мне кажется, что каждый человек, чья нелёгкая жизнь была наполнена событиями и работой, кто не жалел на них сил и всерьёз тратил себя, не станет придавать слишком большого значения упущенным шансам устроить себе завидную, благополучную карьеру, лёгкую и  беззаботную жизнь. Не променяет свою улицу на какую-то иную.

Однако признаваться так признаваться. Единственное, о чём я жалею как о безвозвратно упущенном счастье, так это о внимании прекрасных женщин, которых я всвоё время не заметил, намёкам которых не придал значения, по отношению к которым оказался слеп и глух.

Анатолий Макаров

Читайте также: