БУШИН. СВОЙ ВЗГЛЯД

ВЫПУСК №46, НОЯБРЬ 2015

Владимиру Сергеевичу Бушину — 91 год. Он публикует статьи, пишет книги. Тексты набирает на компьютере, с гордостью рассказывает, как ему завидуют соратники по писательскому цеху, по-прежнему стучащие на пишущих машинках. У Бушина — прекрасная память, что он и доказал, во время интервью приводя цитаты. А ещё у него свой взгляд на многие спорные проблемы, зачастую не совпадающий с общепринятым. Отдавая должное Году литературы, в беседе с писателем мы не могли не поговорить о писателях, в частности о тех, кого Владимир Сергеевич видел лично...

Владимир Бушин: Первый «живой писатель», которого мне довелось увидеть, — Иосиф Уткин. В 1939 году в Измайловском парке культуры. Высокий, красивый, с чёрной кудрявой шевелюрой, он читал стихи со сцены небольшой летней эстрады. Мне, пятнадцатилетнему, почему-то врезались в память строки о старости:  

Постучится палочкой, станет у стола,

Ну, Иосиф Павлович, вот и я пришла…

Я жил в Измайлове и частенько ходил в этот парк на литературные вечера. Позже увидел там Николая Асеева. Ему в 39-м исполнилось 50 лет. Он читал поэму «Маяковский начинается». Помню статью того времени, которая начиналась словами: «Он очень молод — Николай Асеев...»  

Вы тогда уже писали стихи?

В.Б.: Да, это ведь рано приходит — в 12–13 лет многие отроки начинают рифмовать. Моя первая попытка напечататься была связана со смертью Горького. Я написал как бы стихотворные строки, полные горя, послал в «Пионерскую правду». Ну, мне ответили: спасибо, дорогой Вова, учись, читай Пушкина, Некрасова.  

По-настоящему я стал публиковаться во фронтовых газетах. Моим крёстным отцом стал Сергей Александрович Швецов. После войны он работал главным редактором «Крокодила», а в газете «Разгромим врага» нашей 50-й Армии у него была должность «фронтовой поэт». Я послал туда что-то трогательно-лирическое

Всё ближе заветная дата. / Я верю, что в этом году

Усталой походкой солдата / Я к двери твоей подойду...

 В ответ получил письмо из редакции: «Товарищ Бушин, некоторые товарищи сомневаются: «А не сдул ли он это откуда-нибудь из журнала?» Ну, я, конечно, загордился, потому что плагиат — это уже литературное явление. Написал в редакцию, рассказал, как они просили, о себе, и с тех пор меня регулярно печатали.  

Платили за публикации?

В.Б.: Нет… Я прочитал у Быкова, что Пастернак ездил с бригадой на фронт, общался там с армейскими журналистами, которые, дескать, только и думали, как получить гонорар. Это — враньё…  

Первые деньги «литературным трудом» я заработал в 1945-м, когда нас перебросили на Дальний Восток. Это была премия в литературном конкурсе — нужно было написать стихи на мотив «Вставай, страна огромная». Я предложил текст, который понравился. Это был не гонорар, а премия. Получил деньги, а куда их девать?.. Купил ведро молока, и мы распили его всем взводом…

Я поступал в Литературный институт со стихами. Пришёл к зданию на Тверском бульваре, время летнее, вокруг ни души. Робко озираюсь по сторонам, смотрю — висят на стене приказы, объявления: «Белинскому предоставить отпуск на две недели», «Пушкину объявить выговор», «Бальзак — благодарность…» Боже мой, куда я попал! А потом оказалось, что Белинский — это Яша Белинский (забытый сейчас поэт, автор песни «Не стареют душой ветераны»), Пушкин — чемпион Москвы по боксу в среднем весе, Бальзак — в 60-е была известна как поэтесса под псевдонимом Ирина Снегова…  

С поступлением не заладилось. Рукописи и документы мне вернули: «Не прошёл творческий конкурс». Я знал, что директор института — Фёдор Васильевич Гладков, автор знаменитого в те годы «Цемента». Узнал адрес и послал ему опубликованные стихи и письмо, в котором высказал предположение, что стихи мои даже не читали. Через несколько дней получил телеграмму: «Вы допущены к экзаменам».  

Неужели льгот участникам войны не было?  

В.Б.: Нет. Поэтому когда Сарнов писал, что, мол, фронтовиков принимали вне конкурса, без экзаменов — это неправда. Как и то, что нас, из поколения 20-х годов, осталось якобы три процента, все, мол, погибли на фронте. Это не так — на нашем очень плодовитом курсе учились Бондарев, Винокуров, Тендряков, Солоухин, Бакланов, Асадов, Поженян, Друнина, Регистан…  

Выдумка и то, будто тех, кто был в плену, преследовали, считали чуть ли не предателями… Со мной учились (как нынче говорят: в элитном столичном вузе) Борис Бедный, повесть которого «Девчата» была экранизирована, и до сих пор этот фильм показывают по телевизору. Власенко, наш преподаватель. Коля Войткевич, в 42-м под Севастополем попавший в плен, все пять лет был старостой нашей группы.  

Правда, после института Войткевич не мог устроиться на работу. Как узнают, что был в плену — отказывают. Перастраховщиков-то всегда хватало. Я к тому времени был главным редактором литературной редакции в радиокомитете, вёл передачи на зарубежные страны. Там, кстати, Примаков какое-то время работал. Я пригласил Колю к себе в штат, но начальница отдела кадров возмутилась: «Кого вы привели! Он же в плену был». Я говорю: «Ну и что? Миллионы были». — «А вы знаете, что он свой партбилет зарыл!» — «А вы в плену как бы поступили?» После долгих бесед и уговоров она спрашивает: «Вы за него ручаетесь?» — «Ручаюсь. Я с ним пять лет просидел в одной аудитории. У нас не с подозрением к нему относились, а с сочувствием, как же — человек всю войну в плену провёл…»  

Или вот Ярослав Смеляков, я с ним пять лет работал в «Дружбе народов» и горжусь его добрым отношением ко мне. Он тоже был в плену, и это не помешало ему стать членом редколлегии толстого журнала, председателем секции поэзии Московского отделения СП, лауреатом Госпремии.

Если вспоминать писателей, которых доводилось видеть... Несколько раз встречал Пастернака. Однажды в консерватории (я в студенческие годы часто там бывал). Смотрю — стоит, держит в руке лишний билетик. Подхожу, говорю: «Борис Леонидович, вы отдаёте билет?» — «Почему отдаю? Я его продаю!» Но у меня был билет, я просто подошёл, чтобы сказать ему хоть какое-то словцо.

Как вы тогда воспринимали Пастернака?

В.Б.: С большим интересом… О нём очень хорошо написал Лермонтов:

Есть речи — значенье / Темно иль ничтожно,

Но им без волненья / Внимать невозможно.

Или вот, например, пастернаковский «Гамлет»:

На меня наставлен сумрак ночи Тысячью биноклей на оси.

Если только можно, Aвва Oтче,  Чашу эту мимо пронеси.

Но продуман распорядок действий, И неотвратим конец пути.

Я один, всё тонет в фарисействе.

Жизнь прожить — не поле перейти.

Тут ведь только-то последняя строка и понятна! Всё остальное требует объяснений… Хотя, в конце концов, он всё-таки «впал в простоту», хотя она и была, по его собственному определению, «ересью». Вот он в электричке, таким видел современников, «совков»:

Превозмогая обожанье, / Я наблюдал, боготворя:

Здесь были бабы, слобожане, / Учащиеся, слесаря...

В них не было следов холопства,  

Которые кладёт нужда, —

И трудности, и неудобства / Они несли, как господа...

 А как вы отнеслись к истории с «Доктором Живаго»?

В.Б.: Сейчас часто с сарказмом повторяют фразу: «Пастернака не читал, но осуждаю». Хотят таким образом заклеймить советских писателей, а заодно и советскую власть. Дескать, никто не читал и стали обсуждать. Это неправда. Во-первых, рукопись прочитали в «Новом мире», и она была обстоятельно отрецензирована. Очень многие книгу прочли. Даже я, не будучи тогда членом Союза писателей. Ко мне рукопись вполне легальным образом попала от писательницы Екатерины Шевелевой. Я прочитал первую часть, а вторую не стал. Всё мне показалось банально. Это был другой Пастернак.  

Вообще «Доктора Живаго» не приняли очень разные по своим вкусам и взглядам писатели. Не только коммунисты К. Симонов и С.Смирнов, но, например, и Ахматова. Есть у кого-то в воспоминаниях, как она приехала к Пастернаку на такси и попросила водителя: «Вы не уезжайте, я, наверное, скоро вернусь». Она действительно быстро вышла от Бориса Леонидовича после того, как изложила свои соображения о его романе, а Пастернак их отверг.  

Ахматову я видел два раза. Впервые — в 1946 году, я только демобилизовался. Вечер в Колонном зале вёл Алексей Сурков (казалось бы, Сурков очень далёк от Ахматовой, но он благоволил к ней и всячески помогал). Ахматова была ещё не стара, величественна, в белой шали.

Валентин Распутин однажды написал, что Ахматова создавала мужественные стихи в осаждённом Ленинграде. Это не так. По некоторым сведениям, по личному указанию Сталина её эвакуировали на самолёте. Уже в феврале 42-го она написала в Ташкенте:

Не страшно под пулями мёртвыми лечь,

Не горько остаться без крова, —

И мы сохраним тебя, русская речь,

Великое русское слово.

Тут можно поспорить. Как это: «не страшно под пулями мёртвыми лечь». Я думаю, Юлия Друнина именно ей в ответ написала:  

Я столько раз видала рукопашный,

Раз наяву. И тысячу — во сне!

Кто говорит, что на войне не страшно,  

Тот ничего не знает о войне.  

Есть такая модная формула, что в войне победил народ, но ни в коем случае не Сталин и не Советская власть. А по-вашему, кто победил?  

В.Б.: Вспомните стихи Пушкина о Кутузове: « Народной веры глас / Воззвал к святой твоей седине: / «Иди, спасай!» Ты встал — и спас…  

Пушкин говорил, что Кутузов спас. Но всякий нормальный человек понимает, что не Кутузов же один — армия спасла, народ. Так и в Великую Отечественную. Да, победил советский народ под руководством коммунистов, советская власть, армия, которую как Верховный Главнокомандующий, председатель Ставки и нарком обороны возглавлял Сталин. Так что его личный вклад в победу огромен.  

Вы чувствовали в 41-м, что война неизбежна?  

В.Б.: На меня сильно подействовало назначение Сталина главой правительства в мае 41-го, ведь всю жизнь он был Генеральным секретарем и вдруг… А ещё — знаменитое заявление ТАСС от 14 июня, про которое говорят, что оно, дескать, демобилизовало народ. Там было сказано, что мы выполняем обязательства и Германия выполняет обязательства, и вроде бы всё в порядке. Мне было всего 17 лет, но я понял: за этим стоит что-то очень важное и опасное, недоброе. Также вспоминал свои ощущения Константин Симонов. Но как могли не понимать этого другие — взрослые, зрелые люди, мне удивительно.  

Один писатель-фронтовик написал, что мы будто бы встретили начало войны очень легко, отнеслись, как к перерыву в каникулах, — вот, мол, сейчас разгромим агрессора и вернёмся к мирной жизни. Но есть фотографии, посмотрите на лица тех, кто слушает у репродукторов выступление Молотова 22 июня. Люди всё поняли — пришла огромная беда!  

Другая версия: мы якобы надеялись, что германский рабочий класс никогда не пойдёт против советского рабочего класса. Да откуда у нас могла возникнуть такая мысль, если мы видели, что германский пролетариат пошёл против польского, французского, английского!  

Ещё один автор пишет: «Когда же мы, наконец, поймём, что мы воевали не против немцев, а против фашистов». Нет, мы воевали против немцев. Сталин в 42-м, в трудную для нас пору, сделал заявление «Гитлеры уходят и приходят, а немецкий народ, немецкое государство остаются». Но уже 9 мая 45-го он говорил, что кончилась война славянских народов против немецкого нашествия, ни о каком фашизме даже не упомянул. Вот почему, кстати, А. Меркель приехала в этом году в Москву не 9 мая, а 10-го: она знает, что это была Победа над Германией.  

В 1941-м вы были готовы идти на фронт?  

В.Б.: С одной стороны это было, конечно, неожиданно, а с другой — мы ведь распевали песни «Если завтра война, если завтра в поход». Морально мы были готовы. Сталину ставят в вину страшные поражения первых месяцев. Но вспомните, французы с англичанами объявили войну Германии 2 и 3 сентября, как только та напала на Польшу. Армия у них отмобилизована, они заняли позиции, сидят на своей линии Мажино, семь месяцев сидят! Но для них удар 10 мая 1940-го почему-то оказался полной неожиданностью! Нам бы эти семь месяцев! У нас же было два договора, которые, казалось, исключали возможность конфликта… Сталин боялся объявить мобилизацию, потому что это, по сути, — объявление войны. В Первую мировую так и было: Россия начала мобилизацию, а Германия объявила нам войну…  

Последние четверть века вы занимаетесь реабилитацией СССР. Всё-таки, почему развалился Союз?  

В.Б.: Большую роль сыграл, как теперь говорят, человеческий фактор. У власти оказались люди попросту недалёкие. Я не говорю о Хрущёве — тот просто враг. Его доклад на ХХ съезде лучше всего охарактеризовать словами Булгакова: «Самое интересное в этом вранье то, что это враньё от первого до последнего слова». Сейчас изображают уничтожение СССР так: вот собрались три человека в Беловежской пуще и развалили Союз. Но, во-первых, это были не просто три человека, а три президента, а во-вторых, этому предшествовали десятилетия разлагающей работы.  

Сталин повторял: «Нам без теории смерть, нам без теории гибель». Как раз теоретиков у нас и не оказалось — именно во власти. Только Андропов нашёл в себе мужество сказать «Мы не знаем общества, в котором живём». Это была очень значительная, важная мысль. Остальные твердили: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно». Но верна и таблица умножения, однако она не всесильна.  

Ну и Горбачёв, конечно… Он приехал в Лондон и не пошёл на Хейгетское кладбище на могилу Маркса, как это обычно делали советские руководители. Это был ритуал. Александр Зиновьев говорил по этому поводу: «Я сразу понял, что за этим стоит». И действительно, Тэтчер заявила, что с Горбачёвым «можно иметь дело».  

Было бы наивно думать, что Запад не воспользуется теми возможностями, которые мы сами ему предоставляли — тщеславием Брежнева, например. Столько звёзд на себя нацепил, да ещё и орден Победы, и звание маршала! Но ведь это же дурь! Полная дурь! И не воспользоваться этим Запад не мог, и он воспользовался этим умело и хладнокровно.  

Что ж, когда-то вы были, так сказать, настоящим либералом — выступали против власти?  

В.Б.: У меня просто возникали разумные соображения, и на этой почве, да, — конфликты с властью.

 Шёл я как-то из ЦДЛ с поэтессой Диной Терещенко. Идём весёленькие по Садовому кольцу, а напротив метро Маяковская горит иллюминация: «Превратим Москву в образцовый коммунистический город». Я говорю Диночке: «Но ведь это же глупо, как же так, одну Москву превратим, а остальная страна будет пребывать в социализме?» Посмеялись и пошли дальше… Утром я проснулся и ничего лучшего не придумал, как написать письмо в Московский комитет партии. Через какое-то время — звонок: приходите, нам нужно поговорить. Я отнекиваюсь, они настаивают. Уехал в Малеевку, в Дом творчества, но и в моё отсутствие прислали домой какого-то человека из МК партии, он наводил обо мне справки, заходил в домоуправление, обратился к соседу, антисоветчику Льву Копелеву, который, надо сказать, повёл себя достойно и ничего плохого обо мне не сказал. Они мне так надоели звонками и письмами, что я им сказал: «Если вы не прекратите, я пожалуюсь товарищу Брежневу, с которым мы вместе защищали Малую Землю». И хоть на Малой Земле я никогда не был, они отстали.  

В «Литературной газете» была у меня статья «Кому мешал Тёплый переулок» — по поводу бесконечных переименований. Я выступал против. Для русского человека с ощущением своей истории название Калинин — это что-то странное. Тверь, а не Калинин! Рыбинск, а не Андропов! Нижний Новгород, а не Горький. Об этом писали много, но я вопрос рассматривал с литературно-исторической точки зрения. В прежние времена читатель «Войны и мира» ясно представлял, что Ростовы живут на Поварской, а Болконские на Воздвиженке. А сейчас? Публикация вызвала большой шум, со всех концов страны шли письма об этом безобразии. Но статья была воспринята как идеологическая диверсия, начались даже какие-то шевеления в ЦК. А после телепередачи с моим участием с подачи известного А.Яковлева, дело дошло даже до Политбюро.  

Нескольких писателей из Москвы, в том числе меня и Солоухина, пригласили на ленинградское ТВ. Программу вёл Дмитрий Лихачёв, обсуждали тему сохранения русской культуры. Солоухин возмущался бесконечными аббревиатурами, а я опять поднял тему переименований. Процитировал статью председателя Моссовета Пегова в «Вечерней Москве», где тот обещал, что скоро закончится ликвидация улиц с названиями церковного происхождения. И говорю: это же нелогично! Предлагаю начать с людей: Андрей Вознесенский, это же церковное имя! И Никита Богословский, и Роберт Рождественский! Как можно издавать их книги с такими фамилиями!  

Что тут началось! Из Москвы звонило начальство, требовали прервать эфир! Правда, сотрудники ленинградского ТВ проигнорировали приказы. Когда передача закончилась, мы радостно бросились друг другу в объятия... Потом уволили директора студии и нескольких сотрудниц, ответственных за выпуск. Пришлось писать письма в ЦК, ходить на беседы к начальству, требовать, чтоб наказали нас, а не стрелочников-редакторов.

 В ЦК у меня спрашивают: «Почему вы не любите Горького, почему вам не нравится город Горький?» — «Нет, я Горького люблю, но ведь город был переименован вопреки его желанию. Он сам над этим смеялся: писатель Горький на теплоходе «Горький» едет в город Горький». В итоге всех редакторш благополучно восстановили, а начальника перевели на другую работу, кажется, даже с повышением. А то сейчас любят рассказывать о жестоких преследованиях инакомыслящих...  

Получается, к концу 80-х интеллигенция была готова принять развал страны?  

В.Б.: Горбачёв говорил правильные вещи, и какое- то время я его поддерживал.  

И вы прошли через период очарования Горбачёвым.  

В.Б.: Да, но короткий, очень короткий  

За последние четверть века вы написали множество статей, книг. Что из написанного самое важное?  

В.Б.: В сущности все эти 20 с лишним лет я занимаюсь одним и тем же — воюю против клеветы на советское время и на деятелей той эпохи. А сталкиваюсь с клеветой, глупостью, невежеством постоянно. То в газете что-то ляпнут, то по телевизору, то в жизни… Недавно довелось услышать эмоциональное высказывание: «Подумать только, Ленин говорил, что любая кухарка может управлять государством!» Я отвечаю: «Но это же только идиот мог сказать такое!» И цитирую Ленина: «Мы не утописты. Мы знаем, что любой чернорабочий и любая кухарка не способны сейчас же вступить в управление государством. Но мы требуем немедленного разрыва с тем предрассудком, будто управлять государством в состоянии только богатые или из богатых семей взятые чиновники».  

Это очень характерно для нынешнего времени. Ведь не что-нибудь наврали, а вывернули наизнанку! Ленин говорил одно, а ему приписали противоположное...  

Почти все мои статьи и книги носят оборонительный характер. Не агрессивный, а оборонительный. Я опровергаю ложь, вношу ясность. Кто-то удивляется: откуда ты это знаешь? Я говорю: вы наивные люди, я просто знаю, с кем имею дело. Стоит проверить факт, о котором они толкуют, обязательно выяснится, что врут. Я и не знал этого раньше, но проверил — и теперь знаю. Радзинский, Млечин, их соратники — они ведь вертопрахи, которые никогда в жизни не работали с первоисточниками, они не знают, что такое «добыть факт». Они услышали краем уха и несут на всю страну. И есть люди, которые им верят. Есть у Ленина поразительная по глубине мысль: «Невежество ближе к истине, чем предубеждённость». Это надо помнить.  

Олег Пухнавцев