САМОРОДОК ТЕРЕНТИЙ МАЛЬЦЕВ — ВЕЛИКИЙ КРЕСТЬЯНИН ХХ ВЕКА

ВЫПУСК №34, МАЙ 2015

«Жизнь после 50-ти только начинается»,— убеждал Терентий Семёнович Мальцев более молодых коллег. Сам он прожил без года век (1895–1994), сохранив почти до конца дней бодрость духа и тела. Не знавший школьной парты и студенческой скамьи, Мальцев был одним из ярких, образованных, авторитетных людей минувшего столетия. Академик, дважды Герой Соцтруда, депутат Верховного Совета СССР и России — лишь внешние атрибуты общественного признания. Он оставил свыше двух десятков трудов по агротехнике, философии, педагогике. Но главное детище — почвозащитная система земледелия. Во многом мы обязаны ей «хлебной независимостью» от Запада. Её успешно применяют и в засушливых районах ближнего, дальнего зарубежья. Нелегким, подчас драматичным был его жизненный путь, сложными поиски тайн плодородия...

«Взглянув на карту Зауралья, вы увидите в долине двух речушек, впадающих в Тобол, Шадринский район. Здесь я занимаюсь опытной работой». Так в далёком 1934 году начиналась статья Терентия Мальцева в журнале «Колхозник». Максим Горький, принимавший участие в его издании, прочитав рукопись, сделал надпись: «Вот как растут люди, полезные Родине».  

«Жизнь прожить — не поле перейти», — сказал поэт. Но и поле перейти — тоже проблема, если ты не праздный прохожий. Для Мальцева поле — лаборатория, школа. В обычную не ходил ни дня. «Без грамоты проживёшь. От Бога всё, только молись усердней», — внушал отец. «А мне, — рассказывал Терентий Семёнович, — страсть как хотелось научиться читать и писать. Ребята на занятия, он — поливать, пропалывать грядки, скотину пасти. У сверстников узнавал буквы, цифры. Бумаги, карандаша не было. Зимой писал палочкой на снегу, летом — на прибрежном песке, в придорожной пыли. В девять лет уже слыл среди односельчан грамотеем. Солдаткам читал письма от мужей с русско-японской войны, писал ответы.  

Позднее тайком от отца доставал книги по биологии, естествознанию, истории, географии. Мир для него становился шире, а с новыми знаниями появились и новые вопросы. Почему у одних урожай добрый, у других скудный? Как вырастить и убрать хлеба в короткое сибирское лето?  

Но началась Первая мировая война, и он поменял соху на винтовку. Окопы, атаки, смерть товарищей, четыре года немецкого плена. Быстро выучил язык. Вместе с другими военнопленными создал русскую секцию при компартии Германии. Те четыре года не прошли даром. Наблюдал за тамошним хозяйством. Земли вроде бы не лучше, Богу молятся не усерднее, а урожай выше. Почему?  

Вернулся домой в 1921 году. Весна наступила рано. Можно было выезжать в поле, а тут пасхальная неделя, время, по христианским канонам, праздное, не рабочее. Земля между тем высыхала. «Я решил, несмотря на протесты отца, пашню бороновать, закрывать влагу», — воспоминал Терентий Семёнович. Осенью только у него и был хороший урожай. Соседи, упустив сроки сева, едва собрали семена.  

Не однажды Терентий подмечал: зёрна, случайно попавшие в кромку полевой дороги, буквально втоптанные в грязь, дают прекрасные всходы, хорошо развиваются. Может, не стоит пахать, оборачивать пласт, иссушать землю? Может, это и есть то самое звено, с помощью которого можно вытащить всю цепь?  

Попробовал рыхлить почву на четыре–пять сантиметров — глубину заделки семян. Отец запричитал: «Оставишь без хлеба!» Позволил «умничать» лишь на одной делянке. Дала она, в пересчёте на гектар, 26 центнеров пшеницы. С остального клина едва собрали по пять.  

Примирился с сыном Семён Абрамович, стал во всём слушаться, помогать. Терентий экспериментировал со вспашкой, сортами семян, сроками сева. В коллективизацию односельчане избрали колхозным полеводом. Теперь под его началом были сотни гектаров. А воевать за хороший урожай — он убедился на собственном опыте — нужно грамотно. Создал сельскохозяйственный кружок. Колхоз выделил помещение под «хату-лабораторию», помог закупить приборы, химикаты. Ставили опыты в «хате», в поле. Многие оказались удачными, и число кружковцев перевалило за сорок.  

Прослышав о сибирском экспериментаторе, сотрудники ленинградского института прикладной ботаники, прислали на испытание двести граммов семян пшеницы нового сорта. Посеял, за делянкой смотрел, как за малым дитём. «Гостья» хорошо показала себя в Зауралье, и Мальцев постепенно размножил её до нескольких центнеров. Но случилось непредвиденное. Пока Терентий был в поле, районный уполномоченный приказал сдать пшеницу на элеватор, в счёт обязательных поставок хлеба государству.  

До Шадринска, райцентра, больше двадцати километров. Он бегом туда. Бросился на склад — пшеница ещё не перемешана с другим зерном. Упросил хранить её отдельно, а сам — в областной центр. Добился: вернули семена. Следующей осенью Терентий уже делился ими с другими хозяйствами.  

С годами у Мальцева сложился свой подход к местным условиям хлебопашества. Главное — сохранить влагу, точно «попасть» в оптимальные сроки сева, с учётом регулярно повторяющихся суховеев, подобрать раннеспелые сорта. К нему зачастили гости с Поволжья, Северного Кавказа, из Казахстана. В феврале 1947 года пригласили на пленум ЦК партии, тогда — ВКП (б). До заседания успел побывать у министра земледелия, просил помочь тракторами. Тот обещал выделить с десяток, а нужны были сотни. И вот Мальцев на трибуне.  

Каждому, говорил он, понятно: чем зерна больше, тем богаче страна. Но чтобы вырастить, собрать урожай, нужен творческий подход к земле и техника, которой в нашей области не хватает.  

Сидевший в президиуме Сталин спросил:  

— Сколько нужно тракторов, товарищ Мальцев?

— Пятьсот.  

— А что ещё нужно?  

— И на этом спасибо, товарищ Сталин.  

Ответ показался вождю остроумным. Да и зал встретил речь сибиряка аплодисментами. Был тут и небезызвестный Трофим Лысенко, директор Всесоюзной академии сельхознаук, фаворит Кремля. Но Мальцев и его сумел сделать своим союзником. Вызвался испытывать в Зауралье сорта пшеницы, над которыми работали селекционеры под началом Лысенко. Тот охотно согласился. Более того, обратился лично к Сталину с предложением создать при колхозе «Заветы Ильича» Шадринскую станцию «для проведения опытов полеводом Мальцевым». Она и появилась — со штатом из трёх человек: директор, заместитель и завхоз. Мальцев, таким образом, получил «охранную грамоту» от «наездов» так называемых уполномоченных и местных начальников.  

Простодушный с виду «босой агроном», как называли его за привычку ходить по полям без обуви, был по-крестьянски находчив. Известен эпизод с избранием его в почётные академики ВАСХНИЛ. Идея принадлежала Никите Хрущёву. Мальцева, с его подачи, уговорили принять высокий титул. Но вышла осечка. При тайном голосовании в первом туре академики самоучку забаллотировали. Перед вторым дали слово Мальцеву. «Я, — сказал он, — в академики не напрашивался. Но коль так получилось, давайте поступим следующим образом. Пусть каждый из нас возьмёт по сто гектаров земли. Кто урожай на ней получит выше, тот и академик». Участвовать в таком соревновании охотников не нашлось. Результат второго тура — принят единогласно.

Небывалые для тех времён урожаи пшеницы на непаханой земле (более 20 центнеров с гектара) стали объектом всеобщего внимания. В августе 1954 года Мальцев принимал в своей деревне делегатов Всесоюзного совещания по сельскому хозяйству. Мероприятие осчастливил своим присутствием Хрущёв. Долго осматривал поля, восхищался пшеницей, волнами переливавшейся на ветру. Подбрасывал шляпу, любуясь, как она ложится на колосья, не пригибая их. Сказал: «Так бы в стране все работали, некуда было бы хлеб девать».

Но постепенно пресса о Мальцеве приутихла, гостей поубавилось — началось «кукурузное шествие». Хрущёв надеялся: поддержит его Мальцев в этом начинании. Но тот не отвечал на подаваемые через посредников сигналы. «Королева полей» в почвозащитную систему не вписывалась. И Хрущёв на одном из совещаний с досады обозвал Мальцева «пшеничным аристократом».

В стране возобладала мода на интенсивные технологии, расширение посевных площадей за счёт распашки целины. В Сибирь, Северный Казахстан пошли эшелоны с тракторами, комсомольцами-добровольцами. Поначалу целина неплохо оплачивала труд хлебороба. Так, среднегодовое производство зерна в Казахстане в 1961–1965 годах увеличилось до 14,5 миллиона тонн (в 1949–1953 годах — 3,9 миллиона тонн). Но вскоре почвы, размолотые гусеницами тракторов, плугами, тяжёлыми катками, лущильниками, стали лёгкой «добычей» суховеев. Пропашная система привела к тому, что над Казахстаном, Сибирью, Алтаем закружили пыльные бури — ветровая эрозия. Сугробы земли перекрывали шоссе, возвышались у лесополос, на сельских и городских улицах. Поля обнажились до материковой породы. В Курганской области урожайность зерновых упала с 19 до 6 центнеров. А что же Мальцев? Он продолжал своё дело. Его район, его колхоз эти напасти не затронули.И вот уже в Поволжье, на Северном Кавказе заговорили о массовом внедрении почвозащитной системы земледелия.

На казахстанской целине этим занялся директор ВНИИ зернового хозяйства Александр Бараев. Хрущёв, считавший себя знатоком сельского хозяйства, «пустующей» пашни не воспринимал. По-крестьянски хитрый Мальцев дипломатично уходил от публичных дискуссий с ним на эту тему. Иного склада был Бараев, сын питерского железнодорожника. Доказывал, невзирая на чины и звания: «В засушливой степи без чистых паров нельзя. Урожай по ним вдвое выше».

Вспоминаю один из приездов Хрущёва на целину. Александр Иванович показал опытное поле, поделённое на четыре части: чистый пар, озимые, яровые по пару и пшеница без пара. Увидев пустующую площадь, Хрущёв недовольно поморщился. На второй и третьей делянках пшеница выглядела отлично, на четвёртой — хилая, вперемешку с сорняками. «А это что за ерунда?» — недовольно спросил высокий гость. «Тут мы, Никита Сергеевич, сеяли по вашей рекомендации, без чистых паров».

Ответ Хрущёву показался дерзким, он стал кричать о халатности, искажении агротехники. Директора велел перевести в рядовые агрономы. Но руководство в Москве и Казахстане не торопилось освобождать Бараева от должности. Тут подоспел октябрь 1964 года, когда Хрущёв лишился своих постов.

Почвозащитная система, между тем, продолжала победное шествие по стране, помогая сохранять плодородие почв, пополнять хлебные закрома. Её творец призывал не копировать рекомендации слепо, учитывать местные условия. Не покорять природу — приспосабливаться к ней.

За свои 99 лет, он ни разу не воспользовался отпуском. Строго чтил завет отца: не пить, не курить, не брать в руки карты и оружие. Винтовку, правда, пришлось, не по своей воле, взять. На вопросы о секретах долголетия недоумённо пожимал плечами. Дескать, надо работать, меньше думать о болячках.

Всякое перенёс на своём веку. Суровые окопные будни, рабский труд на чужбине, голодную смерть троих детей. Четвёртый, Костя, перед войной окончил среднюю школу, мечтал стать агрономом. Уходил на фронт прямо с лугов, бережно обтерев пучком травы косу и передав её родителю. В августе 1943 года геройски погиб в бою у деревни Верхолюдки Сумской области. Тогда же проводил Мальцев на фронт ещё одного сына, Савву, который возвратился тяжело раненым.

Как-то, будучи в Москве, Терентий Семёнович позвонил мне из гостиницы около семи утра, хотя никакой спешки вроде и не было. Это по городским понятиям рано беспокоить не принято. А он привык вставать в четыре утра. Договорились о встрече.

Пришёл после полудня. Худощав, сутул, но бодр, а было ему тогда уже за девяносто. На нём добротный тёмный костюм, пёстрая, в клетку, рубашка навыпуск, такой же пёстрый, с ярким рисунком, галстук. «Дед» явно принарядился для столичных визитов.

Извинился за опоздание на встречу и объяснил причину. Шёл мимо ГУМа, в витрине увидел электрический чайник. Зашёл купить. У меня, говорит, их целая коллекция. Чайник на столе весь день кипит. Чай люблю.

Интересно было узнать, как питаются долгожители.

— Чай, — спрашиваю, — крепкий?

— Завариваю прямо в стакане. Хлеб с маслом, сахар, чай. Вот мой завтрак.

— А обед?

— То же самое.

— Ужин?

— Целые дни одно и то же. Мало ем. Только сахара много потребляю. Все говорят: вредно. А я этим, наверное, и держусь.

Речь его проста и выразительна. О предмете своих постоянных забот говорит с любовью и лаской: «Земелька, пшеничка, дождичек». Всех, с кем хоть раз довелось общаться, помнил по имени-отчеству. Мог цитировать на память целые страницы из полюбившихся книг. Сокрушался: молодёжь чурается крестьянского труда.

— Когда отец не пускал меня в школу, боясь, что выучившись, уйду от земли, он по-своему, был прав. А нынче в селе без грамоты не обойтись. В 1913 году во всём Зауралье был один агроном. Сейчас только в нашем селе их трое, хотя земли не прибавилось. Я в своё время не имел в конторе стола, от зари до зари в поле. Теперь они редко к земле подступаются, к бумагам прикованы. Без документации, конечно, не обойтись, но всему должна быть разумная мера.

Последние годы жизни посвятил, по его словам, проблемам воспитания. С трибун, в печати обличал пьянство, праздность, лень. В письмах, обращениях к правительству предлагал свои способы борьбы с этими пороками. И пенсию, мол, надо назначать в три этапа. Сначала поменьше, чтобы люди продолжали работать. С возрастом её повышать.

«В двадцатые годы, — пишет он в книге «Думы об урожае», — мне за сданные сельхозпродукты в потребкооперации продали велосипед. Купил, а ездить не получается. Чуть с места тронусь — падаю. Сосед, наблюдавший за моими мытарствами, заметил: «Вниз, Терентий, смотришь, потому и падаешь. Ты вперёд смотри». Стал смотреть не на колесо, а вдаль. И поехал! Советую всем, особенно молодым: вдаль смотрите, а не под ноги. Тогда всё получится!» 

«Чтение — вот лучшее учение», — любил Терентий Семёнович повторять известное вы­сказывание классика. «Была у меня, — рассказывал он, — сумочка. Уходя в поле, наби­вал её книгами. Выдалась свободная минута — читаю». Так и проштудировал не только труды учёных-аграрников, но и произведения Толстого, Достоевского, Чехова, Гоголя, Дидро и Гельвеция, Байрона, Монтеня.

Мог цитировать по памяти целые главы поэзии и прозы Пушкина. Его обширной до­машней библиотеке позавидовал бы заядлый книгочей. Сам написал свыше двух десятков книг. В них не только рассуждения об урожае, но и о долге, чести, призвании.

Выступая с трибуны одного из пленумов Союза писателей СССР, Мальцев заметил: «Мы стараемся воспитывать наших граждан трудолюбивыми, честными, патриотичными и мужественными. Ведь только при этом можно быть по-настоящему счастливым. Но без книги, без хорошей современной литературы такого человека воспитать трудно».

Александр Платошкин